facebook
twitter
vk
instagram
linkedin
google+
tumblr
akademia
youtube
skype
mendeley
Wiki
Global international scientific
analytical project
GISAP
GISAP logotip
Перевод страницы
 

ЯЗЫКОВЫЕ ПРОСТРАНСТВА КОМИЧЕСКОГО В ТВОРЧЕСТВЕ В. ГОМБРОВИЧА / LANGUAGE SPACES OF THE COMIC THINGS IN WORKS BY W. GOMBROWICZ

ЯЗЫКОВЫЕ ПРОСТРАНСТВА КОМИЧЕСКОГО В ТВОРЧЕСТВЕ В. ГОМБРОВИЧА / LANGUAGE SPACES OF THE COMIC THINGS IN WORKS BY W. GOMBROWICZЯЗЫКОВЫЕ ПРОСТРАНСТВА КОМИЧЕСКОГО В ТВОРЧЕСТВЕ В. ГОМБРОВИЧА / LANGUAGE SPACES OF THE COMIC THINGS IN WORKS BY W. GOMBROWICZ
Димитрина Хамзе, докторант, докторант

Пловдивски университет Паисий Хилендарски, Болгария

Участник первенства: Национальное первенство по научной аналитике - "Болгария";

Открытое Европейско-Азиатское первенство по научной аналитике;

 

Игра пространственными параметрами посредством языка в художественно-философских произведениях В. Гомбровича представляет собой эстетическую стратегию штурмования и частичное обезвреживание Формы как перманентного и „пожизненного” заключения человека, как главной причины для его дегуманизации и деперсонализации. Расширение и сужение пространства, его перекладывание и сборка иным, новым образом, виртуозное оперирование его эластичностью в гротесковой зоне пере-номинируют (и транс-номинируют) предметы, которые стряхивают с себя утилитарный „удел”, чтобы приобрести новое (эгалитарное) бытие и новые функции в другом измерении. Эта уникальная способность как гротесковая детерминанта предопределяет и самую важную функцию гротеска– трансцендирущую.

Ключевые слова: пространство, език, комическое, коммуникация, гротеск, деривация, анти-Форма, оксюморон, повторение, деиксис, падежность

The play with the spatial parameters using language in the narrative and philosophical works of W. Gombrovicz constitutes an aesthetic strategy for assailing and partially disarming Form as thepermanent and “lifelong” incarceration for man, as the major reason for man’s dehumanization and depersonalization. The expanding and contracting of space, its rearrangement and assembly in a novel way, the skillful operation with its elasticity in the grotesque area pre-nominate (and trans-nominate) the objects that lose their utilitarian "fate" to acquire a new (egalitarian) existence and new functions within new dimensions. This unique ability like a grotesque determining factor foreshadows grotesque’s most important function – that of transcendence.

Keywords: space, language, comics, communication, grotesque, derivation, anti-Form, oxymoron, repetition, deixis, case

 1.1. Человек – язык – пространство

Ориентация человека в окружающей его среде, локализация собственной позиции в ней, понимание этой позиции как соотношение и взаимодействие со средой, со внешним относительно него, и дальнейшее абстрагирование этой зависимости путем духовной транспозиции, перманентный и неутомимый поиск опорных точек для адаптации во Вселенной, как и для ее воспроизведения, пере-сотворения и перестановки в науках и искусствах, являются яркими пространственными коррелятами (функциями). Язык, как непрерывный творческий акт воссоздания и самообновления, „манипулирует” пространственными параметрами, создавая, с одной стороны, впечатление, что репродуцирует объективные пространственные данности, для чьей бытийности имеет собственные заслуги в сознании индивида, „подсказывая” их вещественные лингвистические эквиваленты, а, с другой, что пере-направляет и пере-форматирует пространственные сферы для оптимизирования и оправдания человеческой экзистенции. Обычно говорят о понятии в узком и в широком смысле (пространственный аспект) слова, а его семантика представляет собой гибкую пространственную конфигурацию. Бином смыслзначение имеет межпространственный характер, а смысл отличается варьирующей интрапространственной архитектоникой. Очевидная двойственность нашей пространственной зависимости, проявляющейся одновременно как неудача, из-за своей бренности, нашей экзистенциальной терминальности и вследствие этого пространственной исчерпанности, но и как прочное стремление к соизмерению и созвучию с пространством, находит выражение в нашем языковом поведении. Мы полагаемся на то, что язык восполнит нашу пространственную недостаточность, и в то же время даем себе отчет в том, что сам он недостаточен для этой цели. Несмотря на это, однако, животворная иллюзия о ловкой и эффективной игре пространством поддерживается самим языком посредством его неограниченной открытости для перемен. В зависимости от перспективы и предназначения, слово тоже двойственно в пространственном ракурсе: как пространственный инструмент для обозначения корреляции я – внешний мир оно обладает разной по степени дейктичностью (дейктический маркер различной интенсивности), следовательно имеет экстраполирующий, экстенсиональный и референциальный подтекст, но в своем качестве составной части языка как пространственность – „внешняя” по отношению к своим составляющим – представляет закрытую, „автоцентрическую” конструкцию.

1.2. Пространственные взаимоотношения между языком и человеком не односторонние и однонаправленные. Интересна траектория взаимодействия между двумя пространствами: 1. Язык имеет пространственную структуру (организацию); он есть пространство в пространстве со своими специальными функциями (дейктичной, коммуникативной, частью которой являются импрессивная, конативная и фатическая, трансцендирующая и т.д.). Субъект имеет пространственный подход к самому языку (благодаря своему пространственно-маркированному отношению к нему), т.е. „соблюдает” дистанцию, не отдается во власть языку, а перед тем как сказать что-нибудь, обдумывает. Подбор и селекция являются дистантными операциями языковой личности. 2. Субъект притягивает языковое пространство к себе, вследствие чего две орбиты (его собственная и орбита языка) наслаиваются друг на друга, частично пересекаются друг с другом. 3. Человек имитирует по-своему безграничную открытость языка для перемен (которая, однако, сразу уравновешивается и нейтрализуется принципиальной ограниченностью выражений (не можем сказать все; невозможно объять необъятное, необозримое; язык имеет границы – мы сопоставляем его с тем, что было пред-языковым и с тем, что является около-языковым) – оксимороническая специфика (о-граниченная неограниченность) – посредством своей „безграничной” возможности оперировать им (языком), как в игре перемещать и даже игнорировать (переходить) его границы. С помощью языка субъект пытается компенсировать свою пространственную ограниченность, создавая художественно-фиктивные миры как виртуальные, имагинерные, утопические, профетические, фантастические, альтернативные и потенциально возможные пространственные перспективы.

1.3. Х. Г. Гадамер напоминает нам, что когда говорим о понятии  в узком и в широком смысле слова, мы должны понимать язык не только как набор слов, но и как форму коммуникации: „W szerszym znaczeniu język jako komunikacja obejmuje nie tylko mowę, lecz również wszelką gestykulację towarzyszącą wszystkim językowym kontaktom człowieka.” (Гадамер 2003: 25); (рус.: „В широком смысле слова язык как коммуникация охватывает не только речь, но и любого вида жестикуляцию, сопутствующую всем языковым контактам человека” (Здесь и далее пер. мой – Д. Х.). Все, что связано с нашими мыслями, активирует бесконечный процесс. Нет законченного разговора, ни один разговор не может быть полностью завершен, потому что действительное согласие и понимание несовместимы с индивидуальностью. Коммуникацияесть столкновение интровертированных (интимизированных) пространств. Каждый из коммуникантов выражает часть  внешнего пространства, чтобы его приватизировать. Переломленное сквозь его личную призму, оно становится снова внешним для собеседника. Тяжело справиться с двумя внешними пространствами, которые словно обесценивают собственные усилия и навязывают чуждость. В коммуникативной зоне встречаются и переплетаются недосказанности и недостигнутости говорящих. Х.Г. Гадамер констатирует следующее: „To co mamy na myśli, co jest naszą intencją, zawsze wykracza poza to i przechodzi obok tego, co ujęte w słowa za pomocą języka faktycznie dociera do drugiej osoby – oto rzeczywiste życie i istota języka.” (Гадамер 2003: 40); (рус.: „То, что мы мысленно представляем себе, что является нашей интенцией, всегда перешагивает за границы того и обходит стороной то, что, одетое в слова с помащью языка, фактически доходит до другого – вот она - реальная жизнь и суть языка.”). Литературный текст, и в частности кóмика, как убежище (и рай) для индивидуальности, предлагает различный тип коммуникации, которая конфигурирует пространственные отношения в виде развернутого поливалентного и всеохватного диалога, распространяющегося на все произведение, но продолжающегося и после (вне) него. Стимулируя индивидуальность, художественное текстовое пространство делает коммуникацию многоспектровой и полноценной. В его рамках даже несогласие со стороны  читателя представляет собой „согласие” для плодотворной, конструктивной дискуссии в контексте полемического диалога и раскаленного дискурса, в процессе которого эволюируют и интерферируют две индивидуальности, подпитывающие пространственные энергии и расширяющие свои пространственные объемы. Полемика увеличивает общий пространственный охват и открывает новые пространственные перспективы. Она доказывает, что язык реализуется не в предложениях, а в единстве смысла.

 

1.4. Как инструмент пространства, язык внедряет его в сознание индивида. Эрнст Кассирер отмечает: „В этом смысле все мысловные и идеальные связи могли бы быть восприняты языковым сознанием благодаря обстоятельству, что язык проектирует их в пространстве и „отражает их” в нем путем аналогии. В отношениях соприсутствия, следования и разъединения налицо средство для представления различных по виду качественных взаимосвязей, зависимостей и противоположностей.” (Кассирер 1998: 169). На этом принципе конструируется гротеск, который в глобальном плане сочетает сенсорное и интеллектуальное, генерируя и стилизуя весь когнитивный и исторический опыт человечества. Его трансцендентальная функция раскрывает духовный аспект пространственного членения (кроме чисто чувственного). В нем запечатляется самостоятельная энергия сознания, выходящая далеко за пределы области простого ощущения, на которое способно и животное.

Творец находится одновременно внутри и вне в пространственном смысле. Он владеет гибкостью языка и воспользуется ею – перешагивает за правила, за пределы конвенций, но в то же время ситуируется в рамках возможностей, которые ему предлагает язык. Он один может назвать неназываемое, высказать то, что невозможно выразить словами. Автор кóмики имеет те же „правомощия” – он умеет воспользоваться двойнственным характером комического, который напоминает амбивалентное естество языка: представляет собой одновременно языковую функцию и языковую параллель, подобие чего-то около-языкового. Комическое спациогенно, оно порождает новые пространства, а гротеск, восстанавливая потери, компенсаторно иронизирует коммуникативную недостаточность, вербальные неудачи посредством наглядной, картинной пространственности своих изображений. Они похожи на импровизации, но на самом деле имеют крепкую философскую подоплеку и солидный ментальный фундамент.

2.2. Пространственный облик комических категорий

Три указанные нами категории комического: ирония, пародия и гротеск, имеют общую территорию и общую пространственную ориентацию, переливаются друг в друга, взаимно заменяют и содержат друг друга по принципу «матрешки». Их вместимость огромна и изумительно растяжима.Их пространственная общность  (совместимость и совместность) генерирует пространственный континуум с единой и целенаправленной семантической перспективой, как обширная платформа для содержательного „разговора” с адресатом. Пространственная мимикрия каждой из комем, как следствие консолидирующего, ко-референциального и обратимого (реверсивного) со-пространства, не обезличает отдельную субкатегорию и не лишает ее собственного пространства. Перманентная подвижность, динамика общего пространства благоприятствуют обнаружению индивидуальных комемических акцентов и самому профилированию комем, а также выявлению их импликатурных схем (По этому вопросу см. Хамзе 2012а, 2012б, 2012в, 2013а, 2013б, 2013в, 2014). Пространственная эластичность (растяжимость) и внушительная амплитуда комем делают их сильно вариативными, с „врожденной” транспозитивностью. Объем каждой из них может варьировать от минимального до максимального, причем сам минимум имеет различный охват – самый маленький он у иронии, а самый бльшой – у гротеска, ввиду его изобразительно-пластической („рисовательной”) специфики. Отдельная субкатегория может быть частью остальных (минимальной единицей) или охватной величиной, которая их содержит (максимальной единицей). Внетекстовая ирония как мироотношение, однако, является ключевой относительно остальных двух комем, в том числе и относительно себя на языковом уровне. Три субкатегории комического в какой-то мере изосемичны, т.е. согласуемы (ко-валентны) между собой. Другая пространственная характеристика, на наш взгляд, это их мереоморфизм (термин Фр. Растие 2003: 386) – закладывание общего идейно-эстетического тона произведения посредством определенных вводящих маркеров в другом месте в тексте представляется расширенно и диффузно (в смысле накопления и разноликости (разноформия) посредством других более обширных форм, присущих прежде всего пародии и гротеску). Таким образом, скицированные параметры приобретают развернутое и рельефно-панорамное выражение. Обеспечивая деривативное пространство, комемы задают и поддерживают пространственный континюитет, одну инфинитность как аналог жизни вообще.   

2.2.1. С идейно-эстетической и философско-интеллектуальной точки зрения,  ирония – это предыстория, „стартовая площадка” и основание для комической обработки. Как инвариант двух остальных субкатегорий, она одновременно содержит их и задает их пространственные траектории. И в других наших публикациях мы указывали на некоторые важные, на наш взгляд, особенности иронии, которые нам хотелось бы опять припомнить. Ее пространственная метаморфичность проявляется и в ее способности быть одновременно  суперординативной (надрядовой и управляющей), иллятивной (вместимой), сублятивной (сводящей под общий знаменатель остальные субкатегории) и таксономической единицей по отношению к остальным комемам, а они, со своей стороны, могут быть воспринимаемы как ее дериваты.

2.2.2. Пространство пародии тесно связано с пространством оригинала, что делает ее менее свободной по сравнению с другими двумя субкатегориями. Эта зависимость, однако, относительна в конструктивной пародии, использующей ограниченное в какой-то мере пространство традиционной пародии, а именно насмешливо-критическое подражание как инструмент автомистификации во имя новых пространств в литературе, которые она  антиципирует. В предварительно заданной пространственной рамке классической пародии наблюдается значительная референциальная динамика. В принципе ирония и пародия отличаются более прямой, более ясной и конкретной референцией по сравнению с гротеском, как синкретическое и экстремальное для стандартно думающего воспринимающего языковое изображение целой констелляции отношений, представляемых объектом-символом.

Что касается дистанции между продуктором комики, объектом, сообщением и реципиентом, она варьирует в широких границах. Минимальная дистанция показывает, что полную ответственность за сообщение берет на себя говорящий. Продуктор иронического коммуниката в своем качестве ироника редуцирует максимально дистанцию между собой и миром, беря на себя полную ответственность за содержание сообщения, несмотря на то, воспринято оно как прямое или косвенное (т.е. распознано как ироническое) послание: „Ти си велик!” (бол.) (презумпция: „Непоносим си! Нищожество!”бол.) (рус.: Молодец!(презумпция: „Ты невыносим! Ничтожество!”)). Что касается дистанции между продуктором и адресатом, близкий на первый взгляд контакт между коммуникантами, „подпечатанный” деиктическими маркерами (прежде всего личными местоимениями, как в примере выше) в поверхностном пласте, имплицирует максимальную дистанцию от сказанного, которая может укоротиться при расшифровке иронии, но может и сохраниться, если адресату не удастся ее декодировать. Очевидно, дистанция – многоаспектное понятие, и пародия лучше всего это показывает, производя несколько видов дистанции:

1. дистанцию между пародистом и пародийнымобъектом – она минимальна как степень приближения к оригиналу и максимальна как отношение (= несогласию, неприятию) к нему. Надо уточнить, что мы имеем в виду классическую пародию, так как перспективная тенденция, очерчиваемая данным типом литературы как пародийный объект, встречает скорее одобрение пародиста и порождает именно конструктивную пародию.

2. дистанцию между пародистом и его собственным сообщением. В сущности и при трех категориях комического дистанция минимальна, потому что продуктор берет на себя полную ответственность за свое сообщение.

3. дистанцию между пародистом иадресатом, который раздваивается на: пародированного автора и нейтрального рецепиента пародии (читателя). Дистанция между пародистом и пародированным автором минимальна – зная отлично свое произведение, адресат не может не заметить его сознательное искривление и компрометацию – тогда выразительные средства пародии превращают ее в ключ для ее дешифрирования, в ее семантический индекс, причем гораздо более прозрачный и недвусмысленный, чем иронический. В этом случае пародия, которую можно  классифицировать как парафрастическую иронию, гарантирует свое собственное дешифрирование. Продуктор словно снял дистанцию, надевая шкуру пародированного автора и говоря от его имени. Если адресат пародии - неискушенный читатель, являющийся третьим коммуникантом в литературном диалоге, и он не знает пародированный объект (исходный текст), дистанция максимальна и трудно преодолима. Он мог бы воспринять пародию как оригинальное юмористическое, остроумное, чертовски-задорное или сатирическое произведение самого пародиста, без опорной конструкции. Если, однако, у читателя солидные познания, он не лишен шанса распознать произведение, ставшее прицелом пародийной интервенции, при этом благодаря ассоциативному сравнению, которое в случае играет роль пародийного индекса.

В структуре самой пародии дистанция между двумя планами (поверхностным и глубинным) укорочена, благодаря повторению (посредством сравнения), как основному пародийному принципу, в результате чего категория становится более легко распознаваемой. Ее идентификация облегчена карикатурным подражанием объекту, но сам он, как уже было упомянуто, трудно распознаваем, т. е. интуитивно мы улавливаем пародийную цель, но без богатой эрудиции в соответствующей материимы не могли бы обнаружить пародированное произведение.

Из-за холистического характера своего объекта, который пародия „осаждает” со многих сторон, как текстуальное пространство она расстилается по всему произведению.

Так как темпоральная сегментация имеет пространственное происхождение, было бы уместно очертить и некоторые времевые параметры (особенности) при категориях комического. По сравнению с иронией, пародия более динамична и зависима в темпоральном отношении – обвязана с конкретным произведением, с его временным реестром, как и с темпоральной маркированностью позиции своего продуктора, которая служит эталоном критикуемого объекта. Ирония словно вневременная константа. Она есть аналог вечности. Гротеск словно остановил время, в одном отрезке мира сконцентрировал всю вечность.

2.2.3. Многомерная, многослойная и поливалентная специфика гротеска организует свое пространство вокруг двух осей:

1. оси поляризации атиномических элементов: красивое –  уродливое, трагическое – комическое, демоничное – тривиальное, восхищение – ужас, разоблачительность – бескритичный эстетизм, утонченная – вульгарная манера говорения;

2. оси совмещения полярностей: коллизионные сочетания превращаются в симбиозы, готовые к трансценденции, которая преобразовывает их статут, чтобы восстановить с их помощью естественный, первичный (космический) порядок.

В совместной комической равнине гротеск расширяет пространство иронии (словно повторяет ее в расширенно-наглядном варианте). Он является фантасмагорической, игровой реальностью; создает мир, у которого свой собственный порядок и свои собственные законы. Как „зрительно-высказывательный” и ярко пластический, экстенсиональный дериват иронии, обладающий наиболее сильно выраженной дейктичностью, гротесковый образ гравирует в памяти созвучно-конфронтативные симбиозы амбивалентно-сосуществующих компоненов. Объединенные и аккомодированные составляющие приобретают новое бытие – результат интегративных процессов в рамках его троичности: исконной предгротесковой бытийности, новоприобретенной бытийность, вследствие гротесковой интеракции с остальными элементами, и сублимативной и трансцендентной сверхбытийности как функции взаимодействия. Так гротеск стилизует и синтезирует в одном три пространственные целости. Доминанта трансцедентального пространства выделяет и основную разницу между телеологической функцией гротеска и функцией остальных двух комем. У них преобладает насмешливо-критическая линия, в то время как при гротесковом изображении дается преимущество побудительно-трансформационной и эстетическо-экспрессивной альтернативе. 

Создавая завораживающую калейдоскопичность изображения в рамках коллажной композиции, гротесковый продуктор засвидетельствует и свою собственную пространственную свободу, непринужденно оперируя своим собственным пространством – удлиняя или укорачивая его. Этот факт лег в основу и дефиниции Петра Лагуныо гротеске: „[...] pod pojęciem goteski rozumie się grę przeciwieństw, świat rządzącym się prawami kontrastów, wobec którego podmiot literacki bezustannie zmienia swą pozycję wydłużając lub skracając dystans.” (Лагуна 1984: 76) (рус.: „[...] под понятием гротеск понимается игра противоположностей, мир, управляемый законами контраста, мир, по отношению к которому литературный субъект непрерывно меняет свою позицию, удлиняя или укорачивая расстояние.”).

Предметность в гротескной зоне имеет важные пространственно-моделирующие функции. „Ритуальное умерщвление” предметов в утилитарном плане трансцендирует их как равноценные и равнопоставленные в Космическом порядке. Эволютивно-конверсивная их функциональность в гротесковой панораме ассоциируется с неосемантизмом гротеска, устремленным к „макетному” восстановлению универсального баланса посредством интеллектуально-эстетической и экспрессивной метаморфозы и синтеза.

Деиерархизация и равнопоставление гротесковых компонентов обусловлены аппелятивационными (осуществляющими семантический перенос) интенсиями (энергиями), внушающими вечную „нарицательность” всего одушевленного и неодушевленного, как нить в совершенной ткани Абсолюта, как инструмент в его омнифонической (и гомофонической) оркестрации. Два симптоматических процесса, генерирующих гротескность, которые Лех Сокул выделяет, а именно синтез гетерогенных форм и дезинтеграция естественных физических целостей, подтверждают это наблюдение. (Сокул: 1971). Иерархизм в восприятии и концептуализации гротеска на самом деле деиерархизирует позиции вещей. В рецептивном плане очерчивается трехстепенная, темпорально-маркированная структура гротеска: удивление (первая фаза) – страх (вторая фаза) - смех (третья фаза). Сама концептуализация гротеска, как негация стандартного и общепринятого („Ти не си нещо познато, рутинно, популярно и перманентно спрягано” бол.) (рус.: „Ты не являешься чем-то знакомым, рутинным, популярным и перманентно обсуждаемым”), пространственно связана с понятием ИЗВНЕ (исключение) – т.е. гротеск вовлекает в иной мир, чуждый эмпирике, практическому опыту, – уже есть указание для правильного интерпретативного маршрута.

3.1. Пространство комического как анти-Форма

Представляя в карикатурном виде деформации в обществе и в отношениях человек – космос, комическое рушит формальные стереотипы мышления и поведения и предлагает гибкую, подвижную и вечно открытую эстетическую Форму, которая есть шаг вперед в поиске нашей собственной индивидуальности (о философии Формы в творчестве Витольда Гомбровича см.: Хамзе 2010). Сплошное господство Формы как культуры парализует наши усилия найти себя и постичь собственную индивидуальность, которая все время теряется в межчеловеческом социальном пространстве, пораженном формальной диктатурой. В этом смысле коммуникация превращается в постоянный маскообмен. Единственное средство противодействия формальным императивам - это творчество, представляемое иронией в ее качестве одной из его основных философско-эстетических номиналий. Артистичная игра, которую именно категории комического делают особенно возбуждающей, преодолевает угнетение деперсонализирующейФормы, разбирает штампы и клише, предлагает живительный отдых в Междуформии (пространстве перехода между двумя Формами – старой и новой, потому что наше внеформальное существование невозможно – наш рок -быть о-формляемыми) и креативное Новоформие – FormacontraForma.Коммуникативный заряд иронии ярко иллюстрирует это контрнаступление против уни-Формы, заполнившее все творчество В. Гомбровича.

4.1. Оксюморон и его пространственность

Оксюморон можно рассматривать как микромодель гротескной образности. Атрибутивный характер остро поляризированных компонентов антитетичной пары „мирит” их и увлекает в плодотворный симбиоз. Он подсказывает взаимную (реципрочную) гравитацию якобы несовместимых предметов, свойств и явлений. Их абсурдность в рационально-утилитарном плане является естественностью согласно уставу трансценденции, согласно кодексу метафизики в космической перспективе. Творчество В. Гомбровича, несмотря на его кажущееся укоренение в грубой до натурализма реальности, гротесково доминировано и благодаря оксиморону, как опорной конструкции гротеска, совершает трансцендентальную метаморфозу.

В противовес формальной логике оксюморон выглядит на первый взгляд необычайным, парадоксальным, экстравагантным и эксцентричным; напоминает языковую аномалию. Заблуждение, однако, рассеивается тем фактом, что человеческое мышление имеет триадичную структуру: синкретика – логика – диалектика. Междинное звено (логика), обросшее конвенциями, стереотипами, формальными императивами и консервативными спекуляциями, на самом деле не разрушает триаду, а исполняет роль моста между собой и остальными двумя компонентами, гравитируя то в сторону одного, то в сторону другого. В диахронной перспективе синкретизм примитивного мышления, представляемого архетипом, развивается до абстрактной модели формальной логики и продолжает эволюировать до сознательного возвращения к „первичному” синкретизму как наиболее адекватной перцепции мира, воплощаюащей „единство противоположностей”.

Структурные принципы категории оксиморон обнаруживают расслоение ее внутреннего пространства, его дистрибутивность и одновременно с тем синтетику. Пространственная аббревиатура оксиморона, представляемая указанной выше ментальной триадой, иллюстрирует производимый человеческим сознанием диахронный пространственный трансфер (больше по вопросу см.: Хамзе 2013г, 2013д).

5.1. Повторение как пространство комики

Повторение– нескончаемая цепочность. Сама непрерывность, перманентность в указывании неповторимости чего-то, есть уже повторение принципа. Многоразовая констатация непознаваемости рождает знание. Уникальность, неповторимость каждого момента в бесконечной цепи моментов есть общая черта всех их, следовательно, повторяющейся является сама их неповторимость. И здесь прорастает ирония неповторимости. Конструирование и подчеркивание индивидуальности тоже есть функция повторения. Различие тоже генерирует повторение, потому что, чтобы выделить различное между нами и остальными, мы возвращаемся к себе, повторяем самого себя. Следовательно, повторение – условие автоидентификации.

Связь между повторением и сравнением реципрокна – обе категории взаимно обусловливают друг друга. Сравнение – функция повторяемости: сравнивая два объекта, мы их повторяем или частично, или полностью. Подобие – это вид повторения.  Повторение – ключевая философско-экзистенциальная категория, –со своей стороны, является функцией компаративного усилия. Человек с „реактивной скоростью” пробегает путь к сравнению, чтобы выбрать то же самое (исходное): „сравниваю тебя с чем-то другим или ни с чем, чтобы понять, что я должен тебя повторить (выделить тебя снова)”.

Сам язык – это повторение. Реализация языка – постоянная повторяемость, поэтому ироничность порождает сама себя и превращается в его имманентную квалификацию.

Повторение функционирует как ироногенное средство и как иронический маркер – содействует распознаванию литературной иронии. Можем даже представить себе сильно иронический текст, в котором нет ни одного иронического примечания: „Brutus jest człowiekiem prawym.” (рус.: Брут честный человек.”) говорит Антоний. Здесь нет ничего иронического. Многоразовое повторениеэтой фразы, однако, делает ее иронической. Этот маркер слишком характерен и для В. Гомбровича. В его текстах– уникальные апологии повторения – оно не тавтология, а инновация.Пространственная экспансивность повторений у польского писателя выражается в созидании длинных (литанических) итеративных цепей, создающих ощущение непрерывности, бесконечности повествования, которое как будто продолжается и за пределами конкретного произведения, а и диалога с читателем. Повторяющиеся ситуации поддерживают континюитет глобального пространства и вместе с тем побуждают к расшифровке инварианта. Расшифровка иронии как инварианта двухсторонняя: 1. центробежная – в сторону от нее к остальным двум категориям комического, которые ее содержат, следовательно и повторяют; 2. центростремительная – в обратную сторону – от пародии и гротеска к их источнику. Гротеск является также повторением универсального пространства, его организации и валентности.   

6.1. Комемы как языковые пространства.

По отношению к языку В. Гомбрович пропагандирует позицию „грешника”, но грешника-открывателя и демиурга.Его трансгрессивно-эвристичный язык ловко и находчиво жонглирует изобилием солецизмов, т.е. всякими грамматическими и семантико-синтаксическими аномалиями. Новаторские инвенции писателя, отраженные в солецизмах, приводят и к появлению серии неологизмов, эмблематических для всего его творчества (больше об языке В. Гомбровича см. в: Хамзе 2012г, 2012д и Хамзе Д. Експресивният потенциал на неологизмите като катализатор на гротескогенезата (върху материал от романа „Космос” на В. Гомбрович). (рус.: Экспрессивный потенциал неологизмов как катализаторов гротескогенеза (на материале из романа «Космос» В. Гомбровича) (в печати). О любом из солецистичных явлений как пространственно моделирующих факторов в творчестве писателя можно сделать самостоятельное исследование, но здесь мы маркируем только некоторые из них. 

Слова у В. Гомбровича - словно испытательное средство для реальности явлений и для осязаемости пространства. Их склонность к гипостазам  повсеместна в творчестве писателя. Оно „набухает” от девербативов, которые придают ему сверхматериальность (siedzenie Pimki, chodzenie narratora w Trans-Atlantyku) (рус. сидение Пимко, поход рассказчика в Транс-Атлантик). В. Гомбрович пишет: „Jedno słowo wywołuje drugie...jedna sytuacja inną...nieraz jakiś szczegół pęcznieje, albo przez powtarzanie, zdania nabierają niezmiernego znaczenia” (Гомбрович 1957: 127) (рус.: „Одно слово вызывает другое... одна ситуация – другую... нередко какая-то подробность набухает чрезмерно, или же путем повторения фразы приобретают неимоверное значение”.) Лексемы обладают испытательной силой, словно материализуются (реифицируются), добиваясь вместе с тем пространственной амплификации и конденсации.

Очень важно, на наш взгляд, уточнить, что пространственно-языковая кóмика у Гомбровича имеет иерархический характер. „Во главе” ее – оксюморон во всех его разновидностях (философских, ситуативных, психических, стилистических...), а языковые аппликации, т.е. конкретные языковые инструменты, которыми создается комический образ, – и они, со своей стороны, внутренне иерархизированные на основании их роли в его конструировании (иерархия в иерархии), являются лишь его конкретными применениями.

6.1.1. Повторение может быть протяжностью и развитием, но также и сегментируемостью, сдержанностью, строго лимитированной обособленностью и непроницаемостью, может быть кажущейся монотонностью и скукой, но и борьбой против скуки и старения; закатом, инволуцией, но и омолаживанием и регенерацией. Может быть и смыслопорождающим, шкальным, императивным, идентифицирующим, профетическим, антидеструктивным, игровым началом, а также синонимом диалектики, инициацией и естественной (чистой) бытийностью.

Беспредикативное, литаническое перечисление предметов в бесконечной прогрессии в рамках гротеска не столь их обособляет (отгораживает), закрывает в себе и изолирует от остальных, т.е. делает их непроницаемыми и „некоммуникативными”, что демотивирует и отчаивает субъект в его усилиях  подвести их под общий знаменатель, а скорее показывает возможность  коэкзистенции и ковалентности в рамках одного альтернативного, хоть и временного, воображаемого, импровизированного под влиянием неразгадываемых космических императивов, симбиоза, но в другом, экстрапрагматичном, трансцендентном порядке.

Культурный антрополог окачествил бы повторение слов как магическую практику, а само слово – как проявление заклинательной мощи языка. Повторение в этой функции является типом литании. Литанично (но как функция космических деонтивов) звучат оформленные как стилизованные графикидиаграммы из аскетичных безглагольных, моновербальных фраз, зеркально символизирующих друг другана гротесковом принципе и словно возрастающих в арифметической прогрессии. Эти открытые для дополнения рефрены предсказывают событийность, которая предстоит, и вместе с тем удостоверяют аутентизм („сбываемость”) предсказания:

  • Ksiądz
  • Patyk.
  • Kot(K, 135)
  • (рус. Священник
  • Палка.
  • Кошка)
  •  
  • Wróbel.
  • Patyk.   
  • Kot
  • Ludwig.
  • A teraz trzeba powiesić Lenę.
  • Usta Leny
  • Usta Katasi.
  • (Usta księdza i Jadeczki, wymiotujące).
  • Usta Ludwika(K,143)
  • (рус. Воробей.
  • Палка.
  • Кошка
  • Лудвиг.
  • А сейчас должна повиснуть Лена.
  • Рот Лены.
  • Рот Каташи.
  • (Рот священника и Ядечки, которых рвет).
  • Рот Лудвига)
  •  
  • Wróbel.
  • Patyk.
  • Kot.
  • Ludwig.
  • Ksiądz(K, 146)
  • (рус.Воробей.
  • Палка.
  • Кошка.
  • Лудвиг.
  • Священник)
  •  
  • Wróbel.
  • Patyk.
  • Kot.
  • Ludwik (K, 147).
  • (рус.Воробей.
  • Палка.
  • Кошка.
  • Лудвиг)

 

Реверсивные повторения с отрицанием укрепляют представление о непрерываемом пространственном континюитете, „окрашенном” амбивалентно: Даже самое замечательное открытие причинило бы свою собственную деструкцию, если будет оторвано от своего единства (обвеянного автоиронической бдительностью) с противоположным полюсом духовно-эстетической амплитуды: „więc tyż postanowienie twoje pochwalam albo nie pochwalam [...]” (Гомбрович 1986б: 13) (рус. „Так что твое решение я приветствую или же не приветствую [...]” „Nie jestem ja na tyle szalonym, żebym w Dzisiejszych czasach co mniemał albo i nie mniemał” (Гомбрович 1986 б: 14) (рус. „Я  не до того чокнутый, чтобы в век Нынешний что-то думать или же не думать.”).

6.1.2. Отъявленный дейксис как репетитивное указание раскрывает богатую палитру деиктических (и нетипичных) маркеров в текстах В. Гомбровича: изобилие отглагольных существительных и инфинитивов, указательных местоимений, особенно деиктора для близкой дистанции to(то), необычайных деминутивных афиксов, играющих существенную роль при создании окказионализмов и т.д.

Umieranie jej, które właściwie wcale nie posuwało się naprzód, pod naciskiem naszego skupienia i oczekiwania z każdą chwilą stawało się bardziej napięte” (подчеркнуто мной – Д. Х., Porno, 73). (рус.: „Ее умирание, которое в сущности вообще не продвигалось вперед, под давлением нашего сосредоточивания и ожидания с каждым прошедшим моментом становилось все более напряженным”).

Jednocześnie konanie Amelii uległo skażeniu, stało się jakoś podejrzane” (подчеркнуто мной – Д. Х., Porno, 74). (рус.: „В то же время угасание Амелии поддалось запятнанию, стало каким-то подозрительным”).

Siedzenie wybiłsię na plan pierwszy” (подчеркнуто мной – Д. Х., Ferdy, 18). (рус.: Сидение выделилось на первом плане).

Конденсированная предикативность в номинальных конструкциях данного типа (инициирующая новую предикацию) и их дистантное ситуирование в пространстве делают эти конструкции как будто независимыми от субъекта. Сами они персонифицируются, порождая гротескную образность и внушая посредством нее равноправие и равноценность бытийностей в универсуме. Так нас покидает иллюзия о нашей агентивной (и ординативной)роли по отношению к окружающей среде и „осеняет” открытие о продукте какого-то нашего действия как событийности, руководящей нами. Какое-то несознательное действие само определяет свои параметры и локализируется в пространстве, и с новоприобретенной позиции маркирует нас и управляет дальнейшими нашими действиями. Местоименные деикторы (показательные и относительные местоимения, местоименные наречия и частицы, пространственные наречия) в комбинации с синтаксическими эллипсами (прежде всего частые безглагольные предложения), сгущающими семантику молчания (недовысказанности) не только очерчивают координаты предстоящего преступления в гротесковой картине, но подсказывают его неизбежность и определяют способ и направление его совершения: 

Król

Tak, teraz Cimcirymci. Jeżeli się uda, to ją także. Także ją znowu i tak ciągle... Zawsze ktoś kogoś gdzieś kiedyś... Zawsze tak... Nie tego, to innego, a jak nie tamtą, to znowu jakąś, i tak ciągle – ostro, z góry – z tupetem, z pewnością siebie. Onieśmielić, apotemtego...(I, 73)

(рус: Король

Да, сейчас Чимчиримчи. Если удастся, и ее тоже. Тоже и ее опять, и все так... Всегда кто-то кого-то где-то когда-то... Все так... Не этот, тогда тот, если же не эта, тогда та, и все так – остро, сверху – с размаху, самоуверенно. Расслабить, а потом... ясно...)

6.1.3. Деривация (тоже итеративный результант) выделяется рельефнее всего в экстравагантной гипокористике, испестрившей гротескные панно в романе Космос Гомбровича. Деминутивная вулканизация языка - особый языковой катарсис и: odrobinusia, strawusia, papusium, palusium lizusium słodusium, papu papu, naprzód co na zębusia kąsim, kąsim, manżusium, winiusium, „wyfurczę istny smakołyk łykusieńkowaty,... łapcie...stareńkowate, pocztówkowate” (K, 79); domiś, pejzażuś, drzewusia, stamtиsium; „ – Spokojniusium, cierpliwusium tulaj tulaj cotam tam tego, niedaleczko, hejże ha!” (К, 144). (рус.: „крошечка, пищица, кушаркум, пальчиктуркум, лизуркум, сладуркум, упиши, упиши, в перувю очередь зубком кушакум-уплетакум, стряпняркум, виноркум, „состряпаю классную вкуснятину-глотнятину...лапушки...старенькие, старриннофотографические” (K, 79); „домик, пейзажик, деревьица, оттудажик”; „ – Спокойнушум, терпеливошум люли люли ни то ни се, недалеконько, айда гоп!”) (К, 144).  

6.1.4. Интересной словообразовательной моделью среди прилагательных у Гомбровича, как замечает Е. Славкова (Славкова: 1981), являются конструкции  с суффиксом  –awy(czernawy, ryżawy, ustawy, ciemnawy, grubawy) (рус. краснеющий, рыжавеющий, толстеющий, темнеющий, полнеющий). Ингерентная дуративность суффикса, перманентность состояния расстилает его одновременно в претеритном и в проспективном планах, создавая ощущение преодоления темпоральных ограничений и инфинитного (всеобъемлющего) безвремия, резорбирующего и ритмично „обессмерчивающего” наше присутствие во Вселенной.

6.1.5. Прямой производной вездесущего повторения являются многочисленные синтаксические параллелизмы – функция синтаксической структуры высшего ранга, а именно хиазм. Параллелизмы суть отражение руководящего принципа в творчестве писателя – принципа симметрии: „Ciałmojebałsię nieznośnie, uciskająstrachem mego ducha, duch uciskał ciało” (Ferdy, 5) (рус.: „Тело мое боялось невыносимо, придавливая этим страхом мой дух, а дух придавливал тело”); „Początek zakłada koniec, akoniecpoczątek” (Ferdy, 5) (рус.: „Начало предызвещает конец, а конецначало”); „bę mi robiła! dniem każdym straszliwszą robiłmi ” (Ferdy, 130) (рус.: „Гримасы мне строил! И с каждым прошедшим днем строил все более страшные гримасы”); „Odchodzić idąc, iść odchodząc” (Ferdy, 176) (рус.: „Уходить приходя, приходить уходя”); „niedlatego niesię ruszyć, żebał się, leczbał się, dlatego, żeniesię ruszyć” (рус.: „не потому не мог шевельнутся, что боялся, а боялся, потому что не мог шевельнуться”) (Подчеркивания мои – Д. Х., Ferdy, 238). Посредством данного типа повторяемости достигается энергетическая градация, возрастание напряжения, динамизирование событийности, а кажущиеся тавтологии имеют важную смыслопораждающую и гротескогенную роль. Очевидно, хиазм в романе Ferdydurkeне проявляется в чистом и изолированном виде – часто включен в разнообразные семантические игры с оксимороничной тональностью. Простейшая из этих словесных игр, как отмечают Й. Пашек и Ф. Мазуркевич (Пашек, Мазуркевич 1998: 47), в рамках хиазма – скрещение отличительных черт героев с самими характерологическими и светскими квалификациями, свидетельствующими о наслаивании личного на конвенционально-оценочное пространство, как иллюстрация нашей зависимости от Формы: „karmiony byłem przez Uznanych i Świetnych świetnością, uznaniem” (Ferdy, 10); (рус.: „меня кормили Всепризнанные и Степенные всепризнанием и степенностью”). Иногда характерное для хиазма скопление одних и тех же субстантивов является мотивацией для новых, нетолерированных грамматикой синтаксических связей предиката с его аргументами.

6.1.6. Неологизмы в текстах Гомбровича создают новый мир – ненадежности, неопределенности, неокончательности, альтернативности, гибридности, парадоксальности и антитетики. Они суть одновременно Неоформа и Контраформа, т. е. эффективное средство для борьбы с Уни-форменностью. Причудливая неолексема Berg (из романа Космос) – асемантичная и вместе с тем являющаяся омнисемантичным (пансемическим) концентратом – это своеобразная пространственная матрица для порождения (и надстраивания) новых пространств, которые вновь созидают и поддерживают бесконечность. Неслучайно она играет роль эссенциональной семантемы, заклинательной формулы. Фразы типа: Bembergowaniebembergiemwberg(рус.: Бембергование бембергом в берге) звучат как паремии. Семантический алгоритм Berg–сверхпродуктивная основа всевозможных словообразовательных трансформаций: wybembergował, berg-bergowiec, bergum, policusiumberg, Hajdasiumberg (рус.: избемберговал, берг-берговец, бергум, полицешумберг, Хайдешумберг).

Окказиональные инновации, очень часто по латинскому образцу, охватывают целые синтаксические периоды (рисующие синтактический гротеск): „– Grażynomoja! Czemużby papusiu swoimsusiu nie podpapciła papupapu rzodkiewskagowego? Rzuć!” (К, 21),„cudum cudowatum, w cudenkowatości swojej jedynum marzennie marzonum urokowatum”(К,79).(рус.: „ – Гражина моя! Почему ж ты не уплепушу, своешушу кушакуша редисковскообразно! Долой!”; „чудум, чудоватум, в чуденковатости своей бесподобной своя единственум мечтательно мечтатум очаравательнум”). Латиноподобные экзотизмы обеспечивают продуктору более крепкое пространственно-коммуникативное сцепление с Абсолютом.

6.1.7. Прямое пространственное воздействие осуществляют падежи в комикокогенезе. Строятся новые падежные отношения между синтаксическими единицами, которые порождают неожиданные семантичные сугестии: „Pensjonarka niewiedziałNorwidziedo Pimki. Pimko Norwidem gorszył się do Pensjonarki” (Подчеркивание мое – Д. Х., Ferdy, 111) (рус.: „Пансионерка не знала о Норвиде к Пимку, Пимко через Норвида супился к пансионерке”). В нормативной грамматике нет синтаксической конструкции „wiedzieć dokogoś”; „знаю в сторону кого-нибудь (к кому-нибудь)”, как и „gorszyć się dokogoś”; „супиться в сторону кого-нибудь (к кому-нибудь)”. Существенную роль в солецистичных (неправильных, трансгрессивных) конструкциях играет инструментал, создающий условия для смысловой игры – значения „содержаться в чем-то” и „торчание в чем-то” переплетаются: „bezwzględny belfer tak mnie nagle zbelfrzył absolutnym belfrem swoim” (Ferdy, 39); (рус.„беспардонный учитель так внезапно придавил меня своим абсолютным давлением”); „wypełnione czytającym belfrem”; (Ferdy, 18) (рус. „исполненное читающим учителем”). Исключительно интересную пространственную конфигурацию с помощью предложной рекции сответственно для генитива и локала предлагает следующая гротесковая картина из рассказа Bankiet: „ – Panowie, trzebazmusić króladokróla, królatrzebauwięzić wkrólu, trebanamzamknąć królawkrólu...” (Ban, s. 185); (рус.: „ – Господа, мы должны заставить короля в короле, короля мы должны закрыть в короле, нужно нам запереть на ключ короля в короле”). Деонтические конструкции с глагольными инфинитивами с семантикой „принудительное запирание, обезвреживание, обессиление”, сопровождающие падежные детерминанты, скрывают повышенную динамику в узком, хотя и раздвоенном пространстве субъекта, что снова отвергает формальный стандарт для монархического института, как символа могущества, абсолютното верховенства и неприкосновенности. Гротескное изображение с этой пространственной доминантой раскрывает разрыв и разруху личности, которую принудительно приносят в жертву вездесущему дворцовому ритуалу, неумолимому к своей эмблеме.

Сделанный обзор проблематики ориентирует нас на следующие выводы:

1. Пространственная симптоматика комических категорий в произведениях В. Гомбровича как художественном тексте выделяет имманентные данности и квалификации самого языка, которые увеличивают оперативные возможности субъекта не только для „общения” с самим языком, но посредством него и для более успешной адаптации и внедрения в глобальное пространство.

2. Как защита (превенция) для индивидуальности, языковое комемное пространство стимулирует и непрерывно подпитывает коммуникативный процесс – диалог между Автором и Читателем, который не только охватывает все произведение, но выходит за его границы – разворачивается за его рамки и таким образом инициирует новые размышления, „разговоры” и новые произведения.

3.  Гротеск – самая пластичная из категорий комического – как поливалентное изображение, представляющее ансамбль из кооперированных образов в различных конфигурациях, является образцом пространственной экономии. Панорамный текстовый гротеск есть компрессия космического порядка с необъятностью его взаимосвязей, взаимозависимостей и взаимодействий. Он напоминает коллажную композицию с богатым предикативным спектром, соизмеримую с одним вечным и застывшим настоящим (аналогом  омниспациальности). В ее зоне действуют противоположные векторы – притяжения  и отталкивания (центростремительные и центробежные), регулирующие пространственный обмен. Вот почему гротеск представляется нам одновременно как моноцентрическая и полицентрическая структура – моноцентрическая в стилизованном виде, в смысле общего ядра, объединяющего вокруг себя все остальное; а полицентрическая – в смысле многочисленных микроструктур, каждая из которых имеет свое миниядро. Таким образом достигается внутренняя координация на микроуровне и общая согласованность на макроуровне. Создается впечатление о бикоординации, которая визуально напоминает радиальные, концентрические круги вокруг основного ядра. Она отражает космический принцип омнисинхронности бытия.

4. Выделенные языковые средства и приемы моделирования пространства посредством комики представляют собой философско-эстетическую попытку его удлинения (пролонгации), притупления экзистенциальной боли от априорной человеческой несоизмеримости и иллюзорной „подгонки” субъективного пространства по пути уподоблений.

5. Демонстративные спотыкания, нечленораздельные артикуляции, каскады неологизмов, синтаксическая эквилибристика, эпаналептические переповторения, сплошной дейксис – все это и череда других инноваций делают язык В.Гомбровича по-бунтарски эвристическим. Эта „варварская” эстетика вытягивает его архетипную непереходность, свежесть и упругость. Писатель словно обнажает перформативность языковой материи и „первичный инстинкт”, который поддерживает наше существование, а кажущуюся нашу „слабость” превращает в силу.  

6. Благодаря гротеску, слова в языковом панно Космоса становятся осязаемыми, субстанциальными – словесными ипостасами самих предметов и конъюнктивными функторами всеобъемлющей предметности. Блекнет граница, разделяющая слово от действительности. Лексемы создают новое состояние вещей, они походят на омнифункциональные, бездонные резервуары смысла, которые благоприятствуют его генерализации в рамках гротеска. Он обладает смыслопорождающей функцией и показывает, что язык ближе всего к вещам, и что, как говорит М. Фуко, невозможное в реальности возможно лишь в языке. Гротеск делает из негативного ассертива аффирматив, двойная негация есть аффирмация: „Не является невозможным то, что выглядит невозможным”.

Литература: 

  • 1. Гадамер 2003: Gadamer, H.-G. Językirozumienie. Warszawa, FundacjaAletheia, 2003.
  • 2. Гомбрович 1956: Gombrowicz, W. Ferdydurke. Warszawa, 1956, сокр. Ferdy.
  • 3. Гомбрович 1957: Gombrowicz, W. Trans-Atlantyk.  Ślub. Warszawa, 1957, сокр. TA.
  • 4. Гомбрович 1986а: Gombrowicz, W. Dramaty. Kraków, Wydawnictwo Literackie, 1986, сокр. I.
  • 5. Гомбрович 1986б: Gombrowicz, W. Dziennik1953-1956. Dzieła, t. VII,  Kraków, Wydawnictwo Literackie, 1986.
  • 6. Гомбрович 1997: Gombrowicz, W.Bakakaj. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1997,сокр.Ban.
  • 7. Гомбрович 2000:Gombrowicz, W. Kosmos. Kraków, Wydawnictwo Literackie, 2000, сокр.K.
  • 8. Гомбрович2001:Gombrowicz, W.Pornografia. Kraków, Wydawnictwo Literackie, 2001, сокр. Porno.
  • 9. Кассирер 1998: Касирер, Е. Езикът. Философия на символичните форми. Том I. София: Евразия, 1998.
  • 10. Лагуна 1984: Łaguna, P.Ironia jako postawa i jako wyraz.Kraków– Wrocław:Wydawnictwo Literаckie, 1984.
  • 11. Пашек, Мазуркевич 1998: Paszek, J., F. Mazurkiewicz. PrzeczyTacie “Ferdydurke”. Katowice: “Książnica”, 1998.
  • 12. Растие 2003: Растие, Ф. Изкуства и науки за текста. София: Лик, 2003.
  • 13. Сокул 1971:  Sokół, L.,O pojęciu groteski (I). //Przegląd Humanistyczny, nr. 2, 1971, 71–98.
  • 14. Хамзе 2010: Хамзе, Д. Философия на Формата в творчеството на Витолд Гомбрович. // Думи срещу догми. Сборник с доклади от Дванадесетата национална конференция за студенти, докторати и средношколци. Пловдив: Контекст, 2011, 196–206. 
  • 15. Хамзе 2012а: Хамзе, Д. Категориите на комичното в перспективата на иронията в когнитивно-прагматичен аспект // Съпоставително езикознание кн. 3. София:  2012, 39–52.
  • 16. Хамзе 2012б: Хамзе, Д.Когнитивно-прагматични аспекти на кóмиката. //  Езикът на времето. Сборник с доклади по случай 70-годишния юбилей на проф. д. ф. н. Иван Куцаров. Пловдив: Университетско издателство „Паисий Хилендарски”, 2012, 355–364.
  • 17. Хамзе 2012в: Хамзе, Д. Pragmatyczneaspektykomizmu. // Езиковите явления – разнообразие от модели и интерпретации. Littera et Lingua. Есен 2012, http://www.slav.uni-sofia.bg/lilijournal/index.php/bg
  • 18. Хамзе 2012г: Хамзе, Д. Евристика на словото. Трансгресивните иновации на писателя (върху текстове на Витолд Гомбрович). // Годишник  Наука – Образование – изкуство. Том 6, част 2. Благоевград: Съюз на учените – Благоевград, 2012, 173–180.
  • 19. Хамзе 2012д: Хамзе, Д. Езиковата еквилибристика на Гомбрович – ефективна стратегия в борбата срещу нашествието на Формата. // Славистиката в глобалния свят – предизвикателства и перспективи. Благоевград: Университетско издателство „Неофит Рилски”, 2012, 205–214.
  • 20. Хамзе 2013а: Хамзе, Д. Aktymowywironicznym„wydaniu”. // Славянските езици отблизо. Сборник в чест на 70-годишнината на доц.Янко Бъчваров. София: УИ „Св. Климент Охридски”, 2013, 357–373.
  • 21. Хамзе 2013б: Hamze, D. Sub-categoriesofthecomic. // Научное творчество XXIвека. Красноярск: Научно-инновационный центр, 2013, 76–80.
  • 22. Хамзе 2013в: Хамзе, Д. Философско-эстетические и лингво-прагматические ресурсы гротеска (на материале творчества В. Гомбровича) // Verbal culture of the humanity through the prism of ages. (London, July 18 - July 23, 2013), London: Published by IASHE, 2013, 51–56. Электр. ресурс: http://gisap.eu/ru/node/28670
  • 23. Хамзе 2013г: Hamze, D.The Grotesque Fixture Named Oxymoron (on works by W. Gombrowicz)// Applied and Fundamental Studies. Hosted by the Publishing House “Science and Innovation Center”.St. Louis,Missouri,USA, 2013, s. 383–390.
  • 24. Хамзе 2013д: Хамзе, Д. Оксиморонът – гротесковата арматура в творчеството на В. Гомбрович. // Актуални проблеми на българистиката и славистиката. Втора международна конференция, 9 – 10 ноември 2012 г., Велико Търново: ВТУ „Св. св. Кирил и Методий”, 2013,  414–423.
  • 25. Хамзе 2014: Хамзе, Д. Прагматични импликации на пародията (върху полски езиков материал). // Съпоставително езикознание кн. 1. София,2014, 69–83.
0
Ваша оценка: Нет Средняя: 8.7 (9 голосов)
Комментарии: 20

Пыхтина Юлиана Григорьевна

Дорогая Димитрина! Как по-разному мы с Вами подходим к исследованию пространства в художественном тексте! И как интересно у Вас получается! С огромным уважением к Вашим научным изысканиям и лично к Вам, Юлиана.

Хамзе Димитрина

Милая Юлиана! Я очень взволнована Вашими теплыми словами! Очень счастлива, что мой текст вызвал Ваш интерес. Ваш подход к проблематике пространства также подарил мне незаурядное удовольствие. С уважением и приятельскими чувствами! Димитрина

Усова Нина Васильевна

Уважаемая Димитрина! Было очень интересно познакомиться с Вашим глубоким, всесторонним исследованием комического в художественных текстах В. Гомбровича. С наилучшими пожеланиями в дальнейшем, Нина Усова.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллега! Я очень признательна за Ваш позитивный отзыв и рада, что мой текст породил Ваш интерес. Это для меня высокое и ценное признание. Благодарю Вас! С уважением, теплотой и самыми лучшими пожеланиями! Димитрина

Суворова Татьяна Николаевна

Уважаемая госпожа Димитрина, Ваш доклад произвел на меня неизгладимое впечатление. я счастлива, что смогла ознакомится с Вашими достижениями в рамках проекта. Спасибо Вам большое за подаренные минуты наслаждения от такого уровня научного изложения. С уважением, Татьяна.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая Татьяна! Ваши милые слова и высокое признание моей работы есть для меня подлинным счастьем! Огромное спасибо! Желаю Вам замечательных успехов на научном поприще и всего наилучшего! С уважением и сердечностью! Димитрина

Залевская Александра Александровна

Уважаемая Димитрина! Ваш доклад - очередной пример подлинно научного изыскания, характеризующегося строгой логичностью, новизной подхода, убедительностью и чёткостью изложения. Вы замечательно вписали исследуемые категории комического в общую проблему пространственности в физическом и духовном функционировании личности, всегда включённой во множественные "контексты" и взаимодействия! Благодаря Вашему докладу, я кое что новое увидела в общетеоретическом подходе к проблеме смыслового пространства, существующего вне нас и в нас самих, разделяемого с другими и, наоборот, личностно специфичного и т.д. Сожалею, что уже сдала в печать свою новую книгу "Что там - за словом?" - теперь бы обязательно воспользовалась тем, на что меня навело чтение Вашего доклада... Желаю Вам дальнейших успехов и жду продолжения!!! Александра Александровна Залевская

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа профессор, дорогая Александра! Благодарю Вас из целого сердца! Я горжусь Вашим признанием и очень счастлива, что мои скромные наблюдения понравились Вам, навели на некие размышления. С огромным уважением и теплотой! Ваша Димитрина

Косых Елена Анатольевна

Уважаемая Димитрина! Пространство и время - две филосософские категории, которые обязательно реализуются в языке/речи, литературе. Вы совершенно правы, подчёркивая это примерами градации комического. В п.1.1 Вы пишите: "Субъект притягивает языковое пространство к себе, вследствие чего две орбиты (его собственная и орбита языка) наслаиваются друг на друга, частично пересекаются друг с другом". Скажите, пожалуйста, как это реализуется в речи? В произведении В.Гомбровича? И это универсалия языка или особенность произведений указанного автора? Спасибо и успехов!

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллега! Большое спасибо Вам за любезный отзыв и за вопросы! Касательно речи, в точке пересечения двух пространств (языка и идиолекта) в зависимости от коммуникативных условий и иллокутивных целей продукторов возникают разнообразные речевые конфигурации, направленные одновременно на сохранение собственного „интимно-вербального” пространства, на предоставление собеседнику по возможности большей части из него, то-есть на придание пространству конвертируемости целью более эффективного общения и как результат – на более успешное автовнедрение в глобальное простраство и функционирование в нем. Тем способом удастся достичь лучшей интереференции между личным, языковым и космическим пространствами. Этот процесс сам по себе представляет языковую „универсалию”. Комика максимально благоприятствует этой спациальной интеракции. В своих произведениях В. Гомбрович – тот „житейский неудачник” – является властелином пространства, „комизируя” его. С огромным уважением и теплотой! Димитрина

Баласанян Марианна Альбертовна

Уважаемая коллега, большое спасибо за интересный доклад. Особенно хотелось бы выделить глубину исследования и точность высказывания. С уважением, Баласанян М,

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая Марианна! Я очень взволнована Вашим признанием и окрыляющей оценкой! С признательностю, уважением и теплотой! Димитрина

Парзулова, Марияна, Христова

Уважаемая Димитрина! Судя по этой статье, по библиографии и по другим Вашим работам, с которомы Вы участвовали в первенстве, могу сказать, что Вы занимаетесь интересными проблемами. Ваш анализ всегда представлен ярким языком и богатыми лексикальными средствами. Желаю удачи в будущей работе! С уважением: Марияна Парзулова

Хамзе Димитрина

Уважаемая госпожа профессор! Большое спасибо за позитивный комментарий, за лестные слова и милое пожелание. С глубоким уважением и сердечностью! Димитрина

Екшембеева Людмила Владимировна

Уважаемая Димитрина! С удовольствием прочитала Ваше исследование. Безупречный стиль, точность наблюдателя, глубина исследования. С восхищением и благодарностью за полученное удовольствие! С наилучшими пожеланиями Л. Екшембеева

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа профессор, дорогая Людмила! Я тронута до слез Вашими волшебными словами, высоким признанием выдающегося ученого моей работы! Это для меня исключительная честь! С душевной признательностью тепло обнимаю Вас! Ваша Димитрина

Евгения Минку

Уважаемая Dimitrina Hamze! О интересом прочитала Вашу статью. Замечательная статья. С Уважением, Евгения Минку

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая Евгения! Очень воодушевлена Вашим признанием и теплыми словами! Очень счастлива, что моя статья понравилась Вам. Большое Вам спасибо! С уважением, признательностью и теплотой! Димитрина

Аязбекова Сабина Шариповна

Глубокоуважаемая Димитрина! Рада встретиться с Вами в рамках этого проекта! Как всегда, интересная, яркая работа! Было бы также любопытным узнать о связи концептуального и перцептуального пространств. С уважением, Аязбекова С.Ш.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа профессор, дорогая Сабина! Душевно благодарю за положительный отзыв! С удовольствием буду размышлять о Вашем предложении. С уважением и сердечностью! Димитрина
Комментарии: 20

Пыхтина Юлиана Григорьевна

Дорогая Димитрина! Как по-разному мы с Вами подходим к исследованию пространства в художественном тексте! И как интересно у Вас получается! С огромным уважением к Вашим научным изысканиям и лично к Вам, Юлиана.

Хамзе Димитрина

Милая Юлиана! Я очень взволнована Вашими теплыми словами! Очень счастлива, что мой текст вызвал Ваш интерес. Ваш подход к проблематике пространства также подарил мне незаурядное удовольствие. С уважением и приятельскими чувствами! Димитрина

Усова Нина Васильевна

Уважаемая Димитрина! Было очень интересно познакомиться с Вашим глубоким, всесторонним исследованием комического в художественных текстах В. Гомбровича. С наилучшими пожеланиями в дальнейшем, Нина Усова.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллега! Я очень признательна за Ваш позитивный отзыв и рада, что мой текст породил Ваш интерес. Это для меня высокое и ценное признание. Благодарю Вас! С уважением, теплотой и самыми лучшими пожеланиями! Димитрина

Суворова Татьяна Николаевна

Уважаемая госпожа Димитрина, Ваш доклад произвел на меня неизгладимое впечатление. я счастлива, что смогла ознакомится с Вашими достижениями в рамках проекта. Спасибо Вам большое за подаренные минуты наслаждения от такого уровня научного изложения. С уважением, Татьяна.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая Татьяна! Ваши милые слова и высокое признание моей работы есть для меня подлинным счастьем! Огромное спасибо! Желаю Вам замечательных успехов на научном поприще и всего наилучшего! С уважением и сердечностью! Димитрина

Залевская Александра Александровна

Уважаемая Димитрина! Ваш доклад - очередной пример подлинно научного изыскания, характеризующегося строгой логичностью, новизной подхода, убедительностью и чёткостью изложения. Вы замечательно вписали исследуемые категории комического в общую проблему пространственности в физическом и духовном функционировании личности, всегда включённой во множественные "контексты" и взаимодействия! Благодаря Вашему докладу, я кое что новое увидела в общетеоретическом подходе к проблеме смыслового пространства, существующего вне нас и в нас самих, разделяемого с другими и, наоборот, личностно специфичного и т.д. Сожалею, что уже сдала в печать свою новую книгу "Что там - за словом?" - теперь бы обязательно воспользовалась тем, на что меня навело чтение Вашего доклада... Желаю Вам дальнейших успехов и жду продолжения!!! Александра Александровна Залевская

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа профессор, дорогая Александра! Благодарю Вас из целого сердца! Я горжусь Вашим признанием и очень счастлива, что мои скромные наблюдения понравились Вам, навели на некие размышления. С огромным уважением и теплотой! Ваша Димитрина

Косых Елена Анатольевна

Уважаемая Димитрина! Пространство и время - две филосософские категории, которые обязательно реализуются в языке/речи, литературе. Вы совершенно правы, подчёркивая это примерами градации комического. В п.1.1 Вы пишите: "Субъект притягивает языковое пространство к себе, вследствие чего две орбиты (его собственная и орбита языка) наслаиваются друг на друга, частично пересекаются друг с другом". Скажите, пожалуйста, как это реализуется в речи? В произведении В.Гомбровича? И это универсалия языка или особенность произведений указанного автора? Спасибо и успехов!

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллега! Большое спасибо Вам за любезный отзыв и за вопросы! Касательно речи, в точке пересечения двух пространств (языка и идиолекта) в зависимости от коммуникативных условий и иллокутивных целей продукторов возникают разнообразные речевые конфигурации, направленные одновременно на сохранение собственного „интимно-вербального” пространства, на предоставление собеседнику по возможности большей части из него, то-есть на придание пространству конвертируемости целью более эффективного общения и как результат – на более успешное автовнедрение в глобальное простраство и функционирование в нем. Тем способом удастся достичь лучшей интереференции между личным, языковым и космическим пространствами. Этот процесс сам по себе представляет языковую „универсалию”. Комика максимально благоприятствует этой спациальной интеракции. В своих произведениях В. Гомбрович – тот „житейский неудачник” – является властелином пространства, „комизируя” его. С огромным уважением и теплотой! Димитрина

Баласанян Марианна Альбертовна

Уважаемая коллега, большое спасибо за интересный доклад. Особенно хотелось бы выделить глубину исследования и точность высказывания. С уважением, Баласанян М,

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая Марианна! Я очень взволнована Вашим признанием и окрыляющей оценкой! С признательностю, уважением и теплотой! Димитрина

Парзулова, Марияна, Христова

Уважаемая Димитрина! Судя по этой статье, по библиографии и по другим Вашим работам, с которомы Вы участвовали в первенстве, могу сказать, что Вы занимаетесь интересными проблемами. Ваш анализ всегда представлен ярким языком и богатыми лексикальными средствами. Желаю удачи в будущей работе! С уважением: Марияна Парзулова

Хамзе Димитрина

Уважаемая госпожа профессор! Большое спасибо за позитивный комментарий, за лестные слова и милое пожелание. С глубоким уважением и сердечностью! Димитрина

Екшембеева Людмила Владимировна

Уважаемая Димитрина! С удовольствием прочитала Ваше исследование. Безупречный стиль, точность наблюдателя, глубина исследования. С восхищением и благодарностью за полученное удовольствие! С наилучшими пожеланиями Л. Екшембеева

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа профессор, дорогая Людмила! Я тронута до слез Вашими волшебными словами, высоким признанием выдающегося ученого моей работы! Это для меня исключительная честь! С душевной признательностью тепло обнимаю Вас! Ваша Димитрина

Евгения Минку

Уважаемая Dimitrina Hamze! О интересом прочитала Вашу статью. Замечательная статья. С Уважением, Евгения Минку

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая Евгения! Очень воодушевлена Вашим признанием и теплыми словами! Очень счастлива, что моя статья понравилась Вам. Большое Вам спасибо! С уважением, признательностью и теплотой! Димитрина

Аязбекова Сабина Шариповна

Глубокоуважаемая Димитрина! Рада встретиться с Вами в рамках этого проекта! Как всегда, интересная, яркая работа! Было бы также любопытным узнать о связи концептуального и перцептуального пространств. С уважением, Аязбекова С.Ш.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа профессор, дорогая Сабина! Душевно благодарю за положительный отзыв! С удовольствием буду размышлять о Вашем предложении. С уважением и сердечностью! Димитрина
Партнеры
 
 
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
Would you like to know all the news about GISAP project and be up to date of all news from GISAP? Register for free news right now and you will be receiving them on your e-mail right away as soon as they are published on GISAP portal.