facebook
twitter
vk
instagram
linkedin
google+
tumblr
akademia
youtube
skype
mendeley
Wiki
Global international scientific
analytical project
GISAP
GISAP logotip
Перевод страницы
 

Отношение к „другости”, как коммуникативному вызову в осцилляции между объективным и субъективным / The attitude to "otherness" as a communicative call in oscillation between the objective and the subjective

Отношение к „другости”, как коммуникативному вызову в осцилляции между объективным и субъективным / The attitude to "otherness" as a communicative call in oscillation between the objective and the subjective
Димитрина Хамзе, ассистент, доктор филологических наук

Пловдивски университет Паисий Хилендарски, Болгария

Участник первенства: Национальное первенство по научной аналитике - "Болгария";

Открытое Европейско-Азиатское первенство по научной аналитике;

Я не верю, что человек не мог бы стать одним из других.

Илия Троянов

 

В статье рассматривается „другость”как константа в коммуникативном взаимодействии, которая, подобно маятнику, сочетает собственную „другость” производителя речи с другостью собеседника, находя почву для взаимопонимания и между наиболее отдаленными культурами. Цель исследования состоит в том, чтобы посредством Кантовского челнока между „объективно” субъективным и „субъективно” субъективным, посредством Ницшеанского аристократизма „воли к власти”, как „воли к жизни”, для познания и утверждения Другого, а также посредством  художественно-культурологических эспедиций в мир литературного творчества Илии Троянова, открыть волшебный ключ к достижению межэтнической конвергенции и интеркультурного консенсуса.

Ключевые слова: другость, коммуникация, объективное, субъективное, возвышенное, трансцендентное, гротеск, оксюморон, язык, дискурс, культура, интеграция

This article examines the "otherness" as a constant value in the communicative interaction that, like a pendulum, combines the own "otherness " of the  productor with that of the person he speaks with, finding a ground for mutual understanding even between the most distant cultures. The purpose of this survey is by way of the Kantian shuttle between the "objective" subjective and the "subjective" subjective, through the Nietzschean aristocratism of the " will for power" as "the will to live ", aiming awareness of the Other and reaffirming the Other, and through the artistic explorations in the literary work of Iliya Troyanov, to find the key to inter-ethnical convergence and intercultural consensus.

Keywords: otherness, communication, objective, subjective, sublime, transcendental, grotesque, oxymoron, language, discourse, culture, integration

 

Коммуникативный рефлекс индивидуума отражает поиск подтверждения  собственной „другости” в поле Другого и усилие ее „приручить”, ассимилировать, „переплавить”, согласовать и осозвучить с помощью именно этого Другого. Даже конфликтная постановка по отношению к личности нашего коммуникативного партнера, неприятие его взглядов и убеждений – словно естественное продолжение наших собственных идейно-психических и рефлективных коллизий, которые мы обычно скрываем за маской благовидно-когерентной целостности, без которой мы были бы болезненно уязвимыми, как голые улитки. Другость - имманентная часть „генотипа” человека, и ее можно обнаружить в различных перевоплощениях: Другой как двойник – это моя собственная трансфигурация, гипотетический „альтернант” Эго или мое альтернативное Я, которое, в его качестве зеркального отражения не только того, чего мне не хватает, но и того, что навязывает мне определенный образ мышления и поведения, обязуя меня „надеть” конкретную Форму, возникшую в процессе неизбежного интерперсонального взаимодействия. Мое „материализованное” Я излучает в свою очередь Формальные директивы в сторону Другого и тоже функционирует как зеркало его поступков (по модели непрерывного Формотворческого и Формогенного обмена имитативными сигналами, в результате чего о-формляется канон (норма)). Эта новоформа начинает „распоряжаться” безнаказанно, заставляя субъекты повиноваться ей беспрекословно. В этой перспективе думающий и творческий субъект, улавливая свою „другость”, будет искать способы для раскрепощения и артистического преодоления деперсонализирующей гегемонии Формы, с целью добиться как созидательного диалога с Другим, так и своей собственной аутентичности. Формальные стандарты, пронизавшие и  «запершие» каждую культуру, можно превозмочь только в межкультурном коммуникативном пространстве, где встречаются субъекты, освобожденные от „скафандра”репрессивных условностей, всего лишь благодаря желанию для встречи и сближения с „другостью”Другого.   

1.0. „Маятник” Канта между „объективно” субъективным и „субъективно” субъективным

Если условно назовем „объективным” всеобщее субъективное, то связь между  ним и индивидуально субъективным - генеалогическая и априорно имплицирующая „другость” всего за пределами ее конкрентного личностного проявления. Следовательно, „другость” не только заложена в нашем психическом устройстве и рефлективном интенситете в нашем качестве коммуникативных „депозиториумов” („депо”) и „диспозиториумов” в социальной „интегротеке”, но и является в большей или меньшей степени осознанно (может быть, скорее интуитивно) искомым „кивотом” для обновления и поддержания собственной душевной и культурно-исторической витальности.

Согласно всеобщим законам и закономерностям, в ракурсе Иммануила Канта, опыт (эмпирическое) и мысль (рациональное) переливаются друг в друга и растворяются в чем-то более высшем и посредством чего-то более высшего – трансцендентного, которое дано нам как возможность а prioriи, благодаря которому, мы  осмысливаем свой опыт как общедействительный. Способность трансцендентного мышления является интегративно-коммуникативной платформой parexcellence.Априорно всеобщие категории нашего рассудка порождают альтернативу антиципированной „другости” во всевозможных разновидностях. Движение от общего к особому и обратно может быть лучше всего проиллюстрировано Способностью к суждению, которая, с точки зрения Канта, может быть определяющей и рефлектирующей. Определяющая прослеживает движение от общего к особому, а рефлектирующая следует в обратном направлении - от особого к общему. Рефлектирующие суждения, такие, как, например, красивое и возвышенное, не основываются ни на опыте, ни на рассудке, а определяются сами по себе. У нас нет определенных сформировавшихся ранее представлений о них. Они только присутствуют в наших мыслях, без понятий, освобождают чувства и способности духа. Способность к суждению и чувство удовольствия зарождаются в самой игре познавательных способностей, рассудка и воображения. Способность к красивому и возвышенному есть имманентная составляющая психической конституции каждого индивидуума, диференцированная в соответствии с личностными особенностями его восприятия и его аксиологической ориентацией, независимо от того, представителем той или иной культурой он является. Возвышенное – самый надежный коммуникативный рычаг для ассимилирования и оплодотворения „другости”. По мнению Канта, это „то, что нравится непосредственно своим сопротивлением против интереса органов чувств“. В отличие от красивого, возвышенное для немецкого философа может быть бесформенным и может вызвать огромное удовольствие; оно может существовать в хаосе, не в порядке, оно не прямое, а косвенное. Возвышенное безгранично, появляется после моментното подавления жизненных сил, а не непосредственно как повод для их проявления, что характерно для красивого. Красивое привлекательно, а возвышенное могуче, усложнено, оно вызывает уважение, респект, восторг и изумление. Возвышенное со всем своим могуществом отсылает к идеям  разума, пробуждает дух. В то время как в красивом дух находится в состоянии спокойного созерцания, в возвышенном он „потрясен“, освобожден, лих, ищущ. Возвышенное создает чувство удовольствия, прошедшего („закаленного”) через „неудовольствие“ посредством сложных субъективных эмоций. Эти эмоции, без всяких ограничений, дают волю способности к воображению, выходящей далеко за все границы. Соприкосновение рассудка и воображения, выход за все пределы воображения, приводят к суждению о возвышенном, но оно приходит скорее всего в результате необъяснимого волнения и изумительного (поражающего) феномена, необъятности многообразия после невозможности воображения.

  Возвышенное, как и красивое, может быть представлено в соответствии с качеством – как освобожденное от интереса, в соответствии с количеством – как общедействительное, в соответствии с отношением – как субъективно целесообразное, и в соответстви с модальностью – как необходимость. Общедействительное, которое ассоциируется с объективным, – это способность человеческого индивидуума к красивому и возвышенному, а субъективное – это личное переживание, связанное с отношением между человеком и объектом. Поскольку возвышенное не может быть определением конкретного объекта или предмета, то мы определяем как возвышенную  саму способность воображения, которая приводит к идеям разума, вызваннымпредставлением об объекте. Пространственная внушительность возвышенного как „абсолютного большого” и его духовная грандиозность, требующая соответствующего  расположения у субъекта, делают его одновременно „математически обозримым” и метафизически динамичным. Возвышенное воспринимает „воззрение” в одной бесконечной прогрессии, но как целость, пока воспоминания и понятия не исчезнут, пока воображение не достигнет своего предела и не выйдет за его границы. Оно возникает в результате невозможности охватить недоступное и недостижимое, т.е. в момент полного отключения, бегства в неведомое, падения в пропасть из-за бессилия в познании. Оно, однако, не порождает панический и парализующий страх, а пробуждает креативную силу для облагораживающего и возвышающего (возрождающего) слияния с неназываемым. Когда достигнет своего зенита, возвышенное погружается само в себя и вызывает будоражащее чувство удовольствия. Абсолютная необъятность возвышенного ставит его за пределы конвенционального сравнения – оно „несравнимо” большое, большое не относительно маленького, а относительно другого, бòльшего.  Большое ассоциируется с субъективно-объективной мерой. Масштаб его конкретно не определен, не задан и не подчинен чему-то другому, он затронут лишь как доказательство преимущества объекта. Этот масштаб представляет субъективную эстетическую оценку разума. Возвышенное является „большим” относительно нашей познавательной способности оценки величины. Оно может быть осмыслено, благодаря  „одной способности духа, превышающей любой масштаб органов чувств“ [Кант 1993: 126]. Здесь мы оперируем трансцендентным сравнением, являющимся „антисравнением” в традиционном смысле понятия. Это акомпаративное сравнение иллюстрирует оксюморонный философский принцип познания и опыта („несравнимое сравнение”).

Два действия, необходимых для достижения абсолютной меры у каждого, это воззрение и охват. В момент, когда воззрение достигает своего максимума,  чувственные видимости потухают и разгуливается способность воображения. Так мы вступаем на территорию возвышенного, наиболее полноценного эстетического понятия, с точки зрения Канта. Невозможность воспринять необозримое (неохватное) многообразие вещей порождает „занимательную“ функцию воображения и чувство восхищения силой и могуществом объекта, как в природе.Кант считает, что возвышенное несет в себе что-то из могущества природы, чья стихия превосходит любые препятствия и порождает страх, но не страх опасности, а дистанцированный страх опьяняющего изумления, респектирующее преклонение перед ее силой. Когда на нас снизойдет идея, что в определенный момент нам придется оказать сопротивление, но это сопротивление было бы напрасным (бес-сопротивительная сопротива), тогда мы в орбите возвышенного. Это состояние напоминает наше благоговение перед величественной природной панорамой: дерзкие, нависшие скалы делают из нашей способности сопротивляться что-то совершенно ничтожное по сравнению с их силой. С их перспективы, чем страшнеее вид, тем заманчивее становится он, лишь бы мы находились в безопасности[по Канту 1993: 127]. В неизмеримости природы обнаруживаем свою собственную  ограниченность, но она всего лишь повод перейти за ее границы, выйти за пределы нашей чувственности и достичь сверхчувственности. Может быть, мы осознаем свое физическое бессилие, но только как природные существа, а в другом аспекте, вне зависимости от нее, мы обнаруживаем свою мощь – как разумные существа, обладающие „неизмеримой” способностью воображения. Природа отсылает дух к его собственной возвышенности. Именно эта способность, вопреки своим корням, т.е. тому, что является природной данностью для нас, как человеческих существ, нуждается в развитии. Ее развитие и упражнение – наша обязанность. Эта индивидуальная задача отсылает к нашей нравственной природе человеческих существ, к нашему моральному чувству и желанию свободы, мечтания и воли. Способность к красивому и возвышенному является „объективной” данностью  в той мере, в какой она есть часть антропологического „генотипа”. Она может остаться недоразвитой или достичь максимума своего развития, как субъективногопреимущества, которое напрямую сказывается на подходе и отношении к Другому. И красивое, и возвышенное связаны с нравственным. Нравственна сама идея о человеческом и человеке, как обладателе этой  априорно данной способности. Когда красивое свяжется с определенными понятиями, с определенным отношением или целью, оно „роднится” с нравственным – добром. Человек ценит способность других в соответствии с принципом общей способности, и это должно быть его отправной точкой в интерперсональных реляциях. Принцип нравственности – объективный принцип, распространяющийся на всех; он истинен и узнаваем посредством одного общего понятия, субъективный принцип вкуса является в качестве всеобщего не посредством понятия, а посредством самой способности вкуса. Так, как всех нас объединяет способность вкуса и, сплачивая, „разъ-единяет” его субъективное проявление, на том же основании диференцированный подход в отошении к Другому нельзя непременно расценивать как дискриминацию, репрессию, неприятие или отвержение. Порой мы определяем красивое нравственными понятиями типа „величественное и великолепное”, „невинное, скромное”, потому что оно вызывает ощущения, отсылающие к сознанию о моральных суждениях. По моему мнению, связь между красивым и нравственным реципрочна – как красивое направляет внимание на нравственное, так и наоборот – нравственное „украшает” субъект.

2.0. Возвышенноев коммуникативной ткани гротеска как мост к помирению и  о-созвучиванию „другостей”

Возвышенное с его свободной природой является как раз той связью между чувственным и рациональным, моральным и надрациональным. Оно допускает страх и неудовольствие, как скачок на пороге следующего осознания и развития, в котором временное неудовольствие превращается в невысказанное (невыразимое), метафизическое наслаждение. Без этой транспозиции возвышенное нельзя было бы осознать как таковое  – оно не перешагнуло бы через стадию страшного, ужасяющего, безобразного. Чудотворная спайка между эстетическим и нравственным в зоне возвышенного отсылает к трансцедентному. Именно возвышенное, как условие для трансценденции, есть отличительная примета гротеска[1] – одного из наиболее сугестивных и эффективных инструментов миролюбивой коммуникации между культурами, как встречи „другостей”. Гротеск есть универсальный ключ для гармонии и взаимопонимания среди них, благодаря двум своим главным преиумществам: 1/ в концептуально-рефлективном плане иллюстрирует и утверждает совместимость и наиболее несовместимого; 2/ в эстетическо-визуальном плане „рисует” на глазах у реципиента свои необычайные, неожиданные, причудливые симбиозы. Его изобразительная мощь делает его сверх-коммуникативным и „сверх-красивым”, но это уже другого типа красивое, не то, что противостоит возвышенному и занимает более низкую ступень в иерархии человеческих перцептивно-ментальных состояний, а эстетически возвышенное не-красивое, которое приобретает специфическое очарование и превращается в трансцендентное. Кант также считает, что возвышенное имеет решающее значение для гротеска. Подобно представление о гротеске и Георга Гегеля, несмотря на то, что он использует другие определения. С его точки зрения, он является одновременно символическим и романтическим искусством. Символическое искусство представляет духовную сферу в „искаженных” формах, т.е. выделяет „сверхъестественное” посредством „неестественного”. Для обозначения гротеска Гегель использует понятие „фантастическая символика”.

Виктор Гюго, подобно Канту, пишет о необходимости гротесковых сочетаний возвышенного и смешного, и считает, что без гротеска возвышенное и красивое были бы несовершенными. В психологическом аспекте гротеск – это плод нашего штурмуемого воображения, которое ассоциативно фокусирует гетерогенные элементы, нуждающиеся в интеграции, чтобы начать функционировать как новая целость. Адресат вызван  (и призван) принять вновь созданную реальность как существующую и ассоциировать ее с возможными коммуникативными конвергенциями даже диаметрально противоположных как народопсихология культур. Архаический „субстрат”, первичность гротесковых источников, засвидетельствованных гротесково-демоническими образами в сновидениях, в искусстве, в мифологии примитивных народов, в видениях душевнобольных, представляет первооснову и эталон коммуникативного „стечения” культур и „достижения взаимного понимания” между ними. Смех в гротесковой зоне тоже является  сплачивающим центром. Он есть претерпевший сублимацию посредством эстетического страх, а гротеск, как вместилище и обеих психических реакций, иллюстрирует наиболее ярко связь между эстетикой и комикой. Точка пересечения демонического страха и комической тенденции находится в глубине человеческой психики и становится источником эстетически деформированных изображений. Прогрессивный (отвергающий каждую бессмыслицу и ищущий логичную связь между вещами) и регресивный (наслаждающийся оксюморонными сочетаниями) аспекты нашей психики – основные понятия в психологии Карла Густава Юнга – это ключевой ориентир в коммуникативной стратегии для примирения и понимания между культурами, составляющими пеструю палитру „другостей”. Упомянутые два аспекта не  противоречат друг другу, а взаимно обогащают друг друга: регрессивный „поток” не отвергает логику прогрессивного, а как бы дополняет ее, „заряжает” и довыводит с помощью своей собственной метафизической сверхлогики – автоконцептуальной логики Абсолюта, которая не каждому доступна и не для каждого уловима, но которую возомжно развивать и освершенствовать в каждом. Прогрессивный аспект – вторично объективированная мысловная деятельность субъекта, которая воспринимается как объективная данность (естество) вещей, а регрессивный „живописует” полотно метафорично-креативного превосхождения общепринятого посредством индивидуальной способности субъекта к возвышенному и трансцендентному. Гротеск в максимальной степени отражает эту оплодотворяющую амбивалентность восхищения и „эстетикогенного” отвергания. Фундаментальные квалификанты психики: страх, смех и чувство эстетического (основные маркеры гротеска) являются и основными коммуникогемами в потенциальной готовности (и в состоянии) проложить дорогу к единению „другостей”. Мария Янион убедительно спаивает гротеск и возвышенное: „От созидательной связи между гротеском и возвышенным рождается современный дух, такой сложный, такой разнородный в своих формах, столь неисчерпаемый в своих творениях и столь противоположный монотонной простоте античного духа” [Янион 1984: 43, здесь и далее перев. мой – Д. Х.].

Другой взгляд на знакомое, проторенное и формализованное религиозное „усердие” мирян, маркированное их слепой, стадной преданностью к церковному канону (институционализированной „набожностью”) предлагает Витольд Гомбрович, создавая яркую гротесковую образность в романе „Порнография”. Своим „безбожным”, скандально-эксцентрическим поведением Фридерик бросает дерзкий коммуникативный вызов „праведной” толпе, обнажая механику ее стерильной, имитативной и „обредофильной” веры. Возвышенный и трансцендирующий атеизм героя более духовный, чем религиознaя стереотипность массы, а его вселенская симбиотичность – словно приглашение к религиозному универсализму, пример коммуникативного созвучия всех религий, их объединения в единую над/религиозную платформу. Функционирующее как экспозитив в коммуникативной интеракции действие героя – „osunął się nakolana” („опуститься на колени”), пародийное и вместе с тем возвышающее: пародирует бессмысленную рутинность ритуала „богомольцев” и возносист высоко благоговеющего перед Космическим таинством субъекта.  

Гротескогенна резкая асимметрия между заклятым атеизмом героя и его смиренным опусканием на колени в церкви во время торжественной литургии, которое похоже на провокацию. Еще более вызывающей выглядит молитва в устах одного „безбожника”. Эта ситуативная гротесковая додекафония усиливается языковой гротесковостью эротической метафоры („imszaoklapławstrasznejimpotencji... zwisająca... niezdolnajuż dozapłodnienia”) („и литургия замерла в страшной импотентности... повисшая... негодная уже к оплодотворению”), звучащей кощунственно в окружении высших сакральных символов. Этот, казалось бы, кричащий диссонанс между атеизмом и религиозностью символизирует совершенную гармонию между духовным пиететом героя перед делом Всевышнего и Космическим совершенством – источником пиетизма – как аттестат безошибочности Tворения и глубокой (истинной) веры того, кто его оценивает и пульсирует с его ритмом. Эти ковибрации есть знак предощущенной трансценденции. В данном аспекте аккуратная обрядность становится карикатурой на веру. Сплошная негация нормативной и „нормированной” веры превращает не-веру Фридерика в откровенное преклонение перед Сотворением архитектонического совершенства Универсума. Герой словно приобретает демиургические способности и посредством перформативной силы писательского слова его действия становятся магическими – Космос „спускается” к людям, приобретает „плоть и кровь”, а обыкновенная церковь становится частью Космической симфонии:

JednakżeFryderyk[...] osunął się nakolana... itoniecopopsułomispokój, gdyż byłomożeniecoprzesadne... itrudnomibyłoniepomyśleś, iż możeosunął się nakolanapoto, abyniepopełnić czegoś, cobyniebyłoosunięciemsię nakolana... [...] Ale Fryderyk! [...] „Modli się” wobec innych i wobec siebie, ale modlitwa jego była tylko parawanem, zasłaniającym bezmiary jego niemodlitwy... więc to był akt wyrzucający, „ekscentryczny”, który wyprowadzał z tego kościoła na zewnątrz, na obszar bezgraniczny zupełnej nie-wiary – w samym rdzeniu swoim zaprzeczający [...] Kościoł przestał być kościołem. Wdarła się przestrzeń, ale przestrzeń już kosmiczna, czarna, i to nawet nie działo się już na ziemi, lecz raczej ziemia przeistoczyła się w planetę zawieszoną we wszechświecie, kosmos stał się obecny, to odbywało się w jakimś jego miejscu[2](Р, 1986: 16 – 18).

Гротеск является компаратогенной и консолидирующей „литейной” о-совмещенных бытийностей, генерирующих новый смысл на трансцендентном уровне. В эстетике ее сугестивная образность стимулирует зернышко консенсуса прорасти в коммуникативных подступах к Другости.

3.0. Ницшеанская воля, как коммуникативная воля субъекта

Недалеко от сферы возвышенного Ницшеанская воля к власти. Жизнь, как конечный  „феномен" познания, который не поддается дальнейшему анализу, с точки  зрения Фридриха Ницше, представляет специфическую волю к аккумулированию силы.  Эта воля есть не только смысл и цель жизни, но и ее синоним. У нас есть основание толковать ее не как субъективный императив тиранического и уничтожительного властвования над остальными, а как волю к пониманию Другого. Если бы аккумулирование силы означало отказ от интеллектуального и духовного сближения культур, то это означало бы и отказ от самой силы, добровольное удаление в бессилие, причиненное двумя факторами: 1/ самоизоляцией, вырождающейся в догматическое, иррациональное упрямство; 2/ изматывающей, перманентно выкачивающей силы конфронтацией, ведущей к угрожающей редукции человеческого потенциала.  Благородный человек, как воплощенная воля власти, является в первую очередь духовным предводителем, а не политическим и социально-экономическимдиктатором, „экзекутором”.

„Ницше считает, что воля к власти не имеет и не может иметь ничего общего со стремлением к власти в его чисто политических измерениях, с простым и так хорошо знакомым и античной, а и современной государственности, властолюбием, которое Ницше ненавидит в той же степени, в какой он привязан к воле к власти ко всеобщему жизненному творческому принципу” (Паси 2001: 163).

Власть – это неудержимый порыв к познанию, к всеобъемлемости и полноте существования; она есть экзистенциальный экстаз и опьянение самой жизнью; как и благословенное постоянство в поиске эстетического и нравственного познания. Воля к власти - метафора созидания.

„С точки зрения Ницше, в своей глубокой сути воля к власти тождественна с творческим, созидательным началом – воля к власти есть неисчерпаемая творческая, созидающая воля к жизни. Власть и жизнь не просто связаны, а неотделимы как две стороны монеты” [Паси 2001: 160].

И Ницше является „поклонником”возвышенного, в чьем пространстве располагает власть. Не случайно, кроме философа, он еще и экзальтированный филолог – ваятель речи, которая со всей своей пышной образностью „воспевает”эту духовно-эстетическую волю к власти – над нищими духом. Его Заратустра задуман как пророк-поэтили как поэт-пророк. По мнению Фридриха Шлегеля поэтизирующий философ и философствующий поэт являются пророками [по Паси 2001: 31].

Исак Паси говорит, что Ницше „относится к языку, как музыкант, поэт и живописец, и Так говорил Заратустра является одновременно лирической исповедью, эпической округленностью и драматической напряженностью, сочетанными в философской поэме, изобилующей притчами, аллегориями и метафорами, отличающейся ораторской приподнятостью и полной профетического пафоса и хлещущей назидательности. Здесь афористичная сентенциозность сочетается со строго ритмической прозой, инспирированной в одинаковой степени библейским синтаксисом и древнегреческой дифирамбой” [Паси 2001: 155]. Болгарский поэт Пенчо Славейков делает подобную констатацию: „Ритм, темп его речи, формы и краски, гармония звуков, сила жизни, оживототворение, в этих свойствах своего стиля Ницше добился недосягаемой красоты и высоты. И никто не может быть более хорошим учителем, чем он, в области художественного стиля, и более опасным: это стиль темперамента, легко поробощающего тех, у кого нет своего” [по Паси 2001: 155–156]. Его философия-литература как огненно пульсирующая магма, как торжествующий взрыв, как ликующая симфония; порой похожа на молнию.Усовершенствование стиля, с точки зрения Ницше, прежде всего означает усовершенствование идей. „Каждое слово пережито глубоко и внутренне, сверхболезненно, от некоторых слов как бы капает кровь”(EcceHomo, по Паси 2001: 40).

Слова в творчестве Ницше имеют психическую предысторию, которая развивается в молчании; имеют они и следысторию – перенесшие много страданий и обессилевшие, мы просто не выговариваем их.

Для Ницше аристократизм не есть отрицание жизни, а утонченность, возвышенность и благородстводуха, к которому относятся в одинаковой степени  красота и достоинство, сила и энергия, предприимчивость и бесстрашие, воля и самоконтроль. Власть, как уничтожение (как репрессия и элиминация), была бы отрицанием жизни, причем не только чужих, но в конечном итоге и совей собственной. Можно говорить об уничтожении всего лишь устаревших и опасных мысловных  моделей, закоснелых поведенческих и управленческих стереотипов. Одно из наиболее важных преимуществ субъекта, согласно позиции Ницше, это способность к оценке. Желание, оценка и творчество связываются в мощном триединстве, за которым проступает подлинная сущность человека, как существа создающего и самосоздающегося. Оценивать означает создавать, но перед этим нужно познать. Познание - это желание человека львиной воли, а само желание освобождает, потому что оно есть творчество. В познании ощущается наслаждение замыслом и творческим осуществлением субъективной воли. В коммуникативном континууме оценка приобретает до некоторой степени объективное измерение, именно благодаря познанию, предшествующему и сопутствующему ей, а также благодаря его распространению (пропагандированию), способствующему удачной реализации и эффективности коммуникативного обмена. Воля и жизнь, оценка и переоценка являются творчеством, и Заратустра любит тех, кто хочет творить, превозмогая себя, но так они гибнут, следовательно, в этом смысле оказывается, что созидание есть уничтожение. Оксюморон, как концептуальная модель, онтологическая матрица, познавательный алгоритм и формула ко-семантизации противоположностей, является и оптимальным средством перспективной коммуникации. Ярое предпочтение Ницше оксюморонного художественного выражения делает его подчеркнуто коммуникативным и авангардным в современном плане. Вот что говорит Ис. Паси об оксюморонной пристрастности немецкого философа: «Оксюморон (буквально остроумно-глупо), пренебрегая нормальным, логичным, значимым, с точки зрения нормального, простого человека, на самом деле ищет таких оттенков того, что выглядит несовместимым, несочетаемым, которые добиваются одной высшей нормальности, одной более глубокой значимости» [Паси 2001: 167]. Именно в проповедях проповедующего пророка оксюморон находит благодатную почву. Заратустра - учитель, призывающий, советует своим ученикам отделиться от него, не верить ему, защищаться и даже стыдиться его, он, призывающий верить и следовать ему, внушает им не верить и не следовать ему. Чтобы они остались одни, чтобы отправились в путь одни, поверив уже в себя [по Паси 2001: 167]. Именно эту вдохновенную самостоятельность и индивидуальность мышления и действия – такую ценную для подлинной коммуникации – поощряет Ницше посредством своего Заратустры. В одноименном произведении философа число оксюморонов огромно. Сохраняя себя как лексическое целое – прилагательное-существительное, – они обнаруживают более глубокую связь между вещами, из которой выходят обогащенными, получившими новые оттенки, значения, смыслы: хороший враг, сентиментальный лицемер, пурпурное горе, горестная мудрость, разумная слепота, умный глупец, смертельное счастье и т.д. Ницше расширяет сферу классического оксюморона, возвышая его до сочетаемой несочетаемости моральных тезисов и антитезисов, от которых и те, и другие становятся еще более глубокими и вдеобъемлющими [по Паси: 2001: 167]. Тяга Ницше к оксюморонной сильной слабости субъекта напоминает призыв Витольда Гомбровича к полякам превратить свою слабость – комплекс гео-политической, исторической и культурной периферийности, а также чувство цивилизационной неполноценности, – в силу – оригинальную и неустоимую. Ницшеанский избранный (элитарный) субъект, предводитель, имеет символическую роль – он является символом свободного, раскрепощенного и универсального мышления, имеющего жизненно важное значение для безопасности и продвижения вперед межэтнической коммуникации. Очень неясно содержание нынешнего термина «индивидуализм». Его тиражированная семантика связана с бегством от проблем общества, с безразличием и отсутствием эмпатии, с интересом единственно к собственному удобству, благополучию и удовольствию. В этом случае, оставаясь на уровне обыкновенного индивидуума, как части «стада», субъект отказывается от своей индивидуальности мыслящего существа. Этому «безмозглому индивидуализму» противопоставляется «мыслящий индивидуализм», следовательно, индивидуализм может обладать и позитивной коннотацией – его можно понимать и как индивидуальное, нестандартное мышление и спонтанный порыв к со-действию, катализирующему межкультурную коммуникативную интеракцию.

Страх „чужого”, как возможного нарушения локальной целости и эрозирования, даже распада установленного и стандартизированного знания, неоснователен, потому что встреча фрагментов различных видов знания всегда оплодотворяющая, жизнеприносящая и обогащающая. Здесь особой важностью обладает Ницшеанская идея фрагментарного интеллектуального продукта. Философ ищет боеле глубокие, онтологические основания преимуществ фрагментарного мышления вообще и своего предпочтения фрагментарного письма. Поэтому он отдает предпочтение обрывочному, незаконченному мышлению и поиску, вот почему его книги создают впечатление, что они незакончены и смонтированы, а не стройно и аккуратно составлены (еслы вытащим отрывок из одной книги и вставим его в другую, от этого не пострадает целое) [По Паси 2001: 25-26].

„Наши наиболее возвышенные и наиболее смелые мысли – это характерные фрагменты действительности. Наше мышление той же субстанции, что и все остальное”[По Паси 2001: 26].

Эта глубокая мысль бросает прочные рефлексы на восприятие и оценивание „другости”,выделяя свою собственную преобразовательную силу – она в состоянии  менять эту действительность и превращать свою субъективность в „объективную”данность. Ницше связывает фрагментарное с волей к власти: „Фрагментарное субстанционально. Философия не только может, но и должна быть несистематической, если хочет не отходить далеко от жизни человека, который тоже немного похож на систему. Она скорее всего есть воля к власти, хаос, случайное переплетение причин и следствий, при котором из всего может произойти все, так как у Диониса” [по Паси 2001: 26]. Ницше – один из самых восторженных апостолов фрагмента как прозрения-озарения. Его фрагменты (афоризмы) - формы вечности. Кажущиеся частичность, беспорядок, эпизодичность и незаконченность фрагментарного, которое ищет свои элементы-дополнения, устремленного к одной вожделенной универсальной целостности, являются как бы призывом к консолидированию народов и культур в гармонично-коммуникативном оркестре. В этой разбросанности, как замечает Ницше, есть что-то от художественного, эстетического, которое с давних пор воспринимали как порядок в беспорядке и беспорядок в порядке. „Дух богат и различен и он удовлетворяет свои различные потребности различными духовными образованиями” [Паси 2001: 26]. Как Ницше  убежден в том, что фрагмент обеспечивает победу того нового способа выражения, получающегося в результате слияния воедино поэта, мыслителя, философа и пророка, и ведет к слиянию науки, искусства и философии [Паси 2001: 30-31], подобным образом в человеческом сознании могут интегрироваться и взаимодействовать друг с другом ментальные ансамбли (конструкции) множества „другостей”.

4.0. Познание о «другости» как зов о коммуникативном сотрудничестве между культурами в творчестве Илии Троянова

Obecność moralności sprawia, że

przetrwanie człowieka staje się przetrwaniem

człowieczeństwa w człowieku[3].

Zygmunt Bauman

 

Omne Solum Forte Patria

За силния всяко място е родина[4].

Илия Троянов

 

Для Ганса-Георга Гадамера усилие понимать Другого и быть понимаемым не имеет ничего общего с метафизикой – не идет речь о поддержании собственных оснований, ни о „копании”в слабых местах во взглядах партнера, а скорее всего об укреплении его позиции, чтобы она стала более понятной и более убедительной. Это начинание не столь трудное, как кажется на первый взгляд, поскольку опирается на основные понятийные процессы, которые, с точки зрения Ричли Крейпо, „являются универсалиями для человеческого вида, а специфические продукты этих процессов, различные для отдельных групп, могут символически быть выраженными на любом другом языке”[Крейпо 2000: 200]. Познание другости начинается с „одинаковости”, с общей антропологической платформы, чтобы продолжить по различным маршрутам культурных специфик. В сфере коммуникации и дискурсивных практик есть немало объединительных фокусов. Речевые акты и/или жанры речи как типология одни и те же в различных культурах, но отличаются друг от друга по семантике и ситуативности. Как отмечает Анна Вежбицка, межкультурные исследования, связанные с ними, долгое время не могли развиваться из-за  отсутствия семантического метаязыка, который был бы освобожден от влияний одной культурой и одного языка [Wierzbicka 1999: 228]. Общей территорией для понимания и сотрудничества между культурами является именно обстоятельство, что члены всех обществ обладают утвержденными способами коммуникации, которые они воспринимают как обособленные комплексы, характеризующиеся специальными речевыми правилами и невербальными практиками, и отличающиеся от других видов дискурса. Неучитывание этого факта может привести к неприемлемой гегемонии одной речевой культурой над другой: „Если мы посмотрим на репертуар неанглийских жанров речи сквозь призму английских общепринятых понятий, то пойдем на риск сделать искаженное, этноцентрическое описание” [Wierzbicka 1999: 229]. Важно помнить две вещи, на которых акцентирует польская исследовательница: 1. что общеизвестные названия актов и жанров речи зависимы от соответствующей культуры и являются важной предпосылкой для понимания коммуникативных конвенций, характерных для данного общества, и 2. что для того, чтобы дойти до их источника и использовать его наиболее рационально, нужно провести внимательный семантический анализ названий и представить его результаты в независимом от данной культуры метаязыке. Подпитываемый универсальными простыми понятиями, он позволяет уловить и показать сходства и различия между различными речевыми актами. Придерживание универсальных семантических матриц и эмоциональных универсалий А. Вежбицкой, понятийных универсалий Р. Крейпо, дискурсивности и интертекстуальности как универсалий, обеспечивает прочную базу для узнавания другости.

Каждый дискурс - часть другого дискурса, т.е. „кусочек” интердискурсивного пространства, что означает, что полемика есть естественный элемент природы дискурса, а не что-нибудь чрезвычайное и антагонистическое в коммуникативном пространстве. Халина Гжмил-Тилутки приводит мнение английского философа Карла Попера, который считает, что только дискуссия, в которой перекрещиваются различные взгляды, принадлежащие к различным парадигмам, может дать плоды, при условии, что дискутанты знают не только свою понятийную схему, но и схему своего оппонента [Grzmil-Tylutki2010: 191]. Полемика есть легитимация дискурса. Он конструируется именно в созидательном споре между парадигмами, которыми каждый хочет быть идентифицирован как „искатель” Истины, Добра, Красоты, часто релятивизированных узурпировавшими свое право над этими категориями интеллектуальными и философскими системами [по Grzmil-Tylutki2010: 192]. В сущности, условное „со-непонимание” („współ-niezrozumienie”) может оказаться очень плодоносным – оно может увеличить интерес к определенной культуре и дать мощный толчок культурной интерференции. В интернациональном плане моноглоссия должна быть заменена полиглоссией и должна быть введена (и разработана) новая научная дисциплина – эмпатология, которая имела бы решающее значение для мультиэтнического понимания и для избежания стигматизации идеологической реальности.

Дискурс как антропологическое занятие par excellence в состоянии не только  очеловечить мир, но и спасти его. В этой перспективе слова Ханны Арендт, процитированные Зигмунтом Бауманом, весьма красноречивы: „Мир человеческий не потому, что его создают люди, он становится человеческим лишь потому, что в нем громко звучит и отдается эхом голос человека. Мир заслуживает этого определения, только когда становится предметом дискурса (...). Мы очеловечиваем то, что происходит в мире и в нас самих, единственно путем разговора, а, разговаривая, мы учимся быть людьми” [Bauman2003: 300].

Частью дискурсивной ткани является и молчание как коммуникативная стратегия. Мы должны научиться уважать, ценить и понимать молчание Другого. Поскольку одни культуры „молчат” больше, чем другие, хорошо было бы усвоить „смыслопорождающее” и „этнолюбивое” молчание. В подобном духе и рассуждения Евы Славковой: „Давайте обратим внимание на тот факт, что западноевропейские общества представляют прежде всего вербальную культуру. Когда мы прекращаем говорить, нас охватывает раздражение. В восточных культурах тишина не воспринимается как угроза, а как уважение, проявляющееся в размышлении над словами Другого” [Sławkowa2006: 56–57].Молчание, в сущности, может быть универсальным средством коммуникации – оно есть ингерентный, имплицитный Речевой акт. Молчаливое взаимопонимание („взаимное согласие”) есть и языковое явление, потому что иллюстрирует нашу совместную ориентацию в мире, которая непрерывно созидает и поддерживает язык. Молчание – это что-то вроде „чужого” (великого, незнакомого и неконвенционального „чужого”) в собственном коммуникативном ареале и наряду с этим „свое” – в чужом ареале – гостеприимном, толерантном и великодушном.

Сама интертекстуальность – это интеграция „другостей”. Она также залог  универсальной конвергенции между культурами. Несомненно первостепенная заслуга в закладке основ и развитии теории интертекстуальности принадлежит Михаилу Бахтину с его теорией полифонического диалога. Важное уточнение относительно интертекстуальности делает Х. Гжмил-Тилутки: кроме бесспорного факта, что термин нееднозначен, его этимология имеет и более широкое измерение – как связь текста (или текстов) с окружающим миром, причем независимо от сознания автора рассматриваемого текста [Grzmil-Tylutki2010: 277]. Польская исследовательница убедительно считает, что понятие интертекстуальность может разрастись в сторону современных техник репродукции культурных благ (и ценностей – зам. моя – Д. Х.) в перспективе т.наз. эстетики повторения [Grzmil-Tylutki2010: 278]. Это наблюдение направляет наше внимание и на традицию как мост между культурами.Возвращение (реанимация и актуализация) собственной традиции не только дает нам возможность открыть или вспомнить о более ранних исторических связях нашей собственной культуры с другими культурами, как и переосмыслить эти связи, но и путем самого интеркультурного сравненияв диахронном и синхронном плане – пробудить специальное внимание к чужим культурам – к их прошлому (их традициям) и настоящему. Каждая культура – это и метакультура для остальных культур – главное, чтоб „метакомментарий”не был тенденциозным и злонамеренным, пронизанным эгоцентризмом, снобизмом и остракизмом, пропитанным всевозможными маниями: грандоманией, мегаломанией, „гегемономанией”.И в конечном итоге – стратегически уничтощожительным. Потому что кровавая расправа – как „коммуникационный прием” – над невинными и равноценными человеческими жизнями не может быть ни „зародышем”, ни „плодом”межэтнического и межкультурного (и интердуховного) единения.

Такую калейдоскопическую интертекстуальность представляют собой литературные тексты немецко-болгарского писателя Илии Троянова. Она  разворачивается на нескольких уровнях: 1/ как и все писатели, он интерферирует различные литературные тексты, „переплавленные”в конкретном произведении; 2/ выходит навстречу литературной текстуальности с действительностью как „текст”; 3/ переплетает различные мысловные и концептуальные модели-„тексты”(возможно, и несознательно): Зигмунта Баумана, Юлии Крыстевой, Цветана Тодорова, Ришарда Капушчинского, Славоя Жижека, Милана Кундеры и др.; 4/ интегрирует разнокультурные тексты друг с другом, а также и тексты „другости”с текстами собственной культуры; 5/ в своем же творчестве сочетает разножанровые тексты: романы, путевые записки или путевые заметки,  философско-эстетическую и культурологическую эссеистику, художественно-социологические „трактаты”, репортажи, беллетризированные дневники, документально-артистическую прозу... Эта пестрая интертекстуальность сама по себе является яркой иллюстрацией вдохновенного сплочения „другостей”. Даже жизнь писателя есть живая картина (цикл картин) этого единения – открытая, мультикультурная и полидуховная автокреация, как „автотекстуальность”. Писатель родом из Болгарии, шестилетним ребенком он переезжает с родителями в Германию, где получает политическое убежище. Оттуда отправляется в Кению, где его отец работает инженером, и проводит 12 лет, в течение которых учится в школе, в Найроби. Позже живет несколько лет в Париже, на 5 лет поселяется и в Индия. Получает высшее юридическое образование в Мюнхене, где оканчивает и специальность „Этнология”. Пишет на немецком языке. Не перестает ездить, пешком исхаживает всю Танзанию, путешествует в течение 7 лет по следам сэра Ричарда Бëртона по Индии, Аравии, Африке и Северной Америке. Не задерживается долго на одном месте. Живет в Австрии, Германии, Южной Африке и в других точках мира. 

В своих текстах Ил. Троянов словно воплотил и возвышенное Канта, и Ницшеанскую „волю к власти”исключительной личности, как познание и утверждение „другости”. Воплощенное субъективное „средоточие” этносов и культур представляет собой одна из наиболее эмблематических фигур 19-го века – сэр Ричард Франсис Бëртон, бесспорный прототип писателя. Он английский путешественник, исследователь, офицер, дипломат и шпион, философ и культуролог, антрополог, геолог, географ, переводчик. По духу он эретик, провокатор, эксцентрик и бунтарь, т.е. привлекательный герой романа, путевых записок или литературного портрета. Водимый страстью „коллекционировать”миры и перешагивать границы, англичанин объездил почти весь мир. Он искал истоки Нила и является первым европейцем, проникшим внутрь Восточной Африки. Он предпринял паломническую поездку в Мекку и вошел в запретный город Харар. Выучил почти 30 языков и написал около 60 книг. Помимо всего перечисленного, Р. Бëртон еще и современная  личность, которая глубоко переживает, сомневается и задает вопросы. В романах „Собиратель миров” [Троянов 2007] и „Номад на четырех континентах” [Троянов 2008] Ил. Троянов с респектирующими психологической тонкостью и художественным мастерством воссоздает его ментальные странствования: его аккуратное, упорное до жертвоготовности изучение чужих философий, религий, языков и культур, поиск идентичности в „другости”и мостов к ее усвоению путем ее приобщения и „преодолевания”, нередко ценою тяжелых личных потерь, терзаний и поражений. Его полная отдача благородной идее помирения и слияния культур, относительно которых он убежден, что они могут жить в симбиотическом пространстве духовно-религиозного универсализма, маркирована в любой момент его готовностью принести себя в жертву этой идее. Всем своим литературным творчеством, и в частности белетризированной судьбой Р. Бëртона, Ил. Троянов доказывает исключительно ценное наблюдение Юджина Найды относительно человеческой способности адаптации к другим поведенческим образцам. Мы располагаем чем-то вроде устройства, с помощью которого переформулируем свой собственный опыт в категориях других концептуальных систем. Если захотим, мы можем отождествиться и с наиболее отдаленными от нас индивидуумами, поставить себя на их место, пережить их эмоции. Решающим значением обладают понимание ненужной демонизации культурных различий и осознание бесспорного наличия „общего знаменателя”, объединяющего народы и культуры, и это как раз биология, среда, наше участие в широко понимаемой культурно-цивилизационной традиции, наши эмпатические способности. Коммуникация, как всеобщая потребность, способ и форма существования, предлагает и способы взаимного понимания: „Вот почему идея столкновения культур бессмысленна. Культура– та часть человеческого опыта и самовыражения, которая не может согласоваться с банальностью полярного противопоставления” [Троянов, Хоскоте 2011: 120].В своем общем произведении „Стечение. Путь ко всем культурам”  Ил. Троянов и Ранджит Хоскотекак соавторы задаются грандиозной целью и ее блестяще реализуют: „В этой книге мы покажем, что стечение – это самая жизненная и динамичная энергия человеческой культуры. Для культуры стечение то, что гравитация для природы. Или, иными словами: без стечения нет культуры. Когда культура жива, она меняется посредством импульсов с близи и издалека и таким образом меняет свое направление. Культура есть вечный формопреобразователь. Лишь взаимодействуя с другим, одна культура может оставаться живой. Вот почему величайшие цивилизации построены на стечении” [Троянов, Хоскоте 2011: 13].

Сделанный обзор выбранной проблематики наводит на следующие выводы:

1. „Неовладеваемая другость” овладеваема посредством способности трансцендентного мышления, как интегративно-коммуникативной платформы.

2. Возвышенное, на которое способны все люди в мире, является наиболее  надежным коммуникативным рычагом для ассимилирования и стимулирования „другости”.

3. Всеобщие („объективные”) моральные и психологические принципы обеспечивают сплачивающую платформу как субъективных дифференциаций духовно-культурных комплексов, так и объективированных разноэтнических моделей.

4. Прогрессивный и регрессивный аспекты человеческой психики являются главными рычагами в коммуникативных подступах к о-совмещению культур.

5. Благодаря своей трансцендирующей способности, гротеск есть одно из наиболее воздействующих и эффективных средств для плодотворной коммуникации между этносами, как встречи „другостей”.

6. Ницшеанская „воля к власти”, как духовное предводительство, оценочный императив и метафора созидания, имеет опознавательную функцию по отношению к „другости” и содействует ее приобщению.

7. „Мыслящий индивидуализм”, как антипод (контрапункт) безмозглого, инертного, апатичного и эгоцентристского «индивидуализма», восстает против антагонизации этносов и стимулирует коммуникативную интеракцию между культурами.

8. Предпочитаемый Ницше фрагментарный дискурс имеет свои глубокие основания в контексте поликультурного единения. Его кажущаяся разбросанность и эпизодичность есть отблеск прозрения-озарения и эстетически притягивает свои дополнения, чтобы достичь космической целостности – образца коммуникативной спайки между культурами.

9. Общие антропологические платформы:семантические матрицы, эмоциональные, понятийные, дискурсивные и интертекстуальные универсалии, речевые акты и способы коммуникации жалонируют познание „другости” и создают надежность в поиске взаимопонимания и мирного сожительства между культурами.

10. Сплочение между культурами возможно, если мы откажемся от коммуникации, как „собственного владения”, и „признаем” ее всеобщим достоянием; если будем относиться к ней с пиететом, если будем ее беречь и поддерживать как высшую ценность. Только стечение, как перманентное взаимодействие с Другим и как генератор человеческой культуры, поддерживает ее живой.

 

Эксцерпированная литература:

  1. Гомбрович 2001: Gombrowicz, W.Pornografia.Kraków: WydawnictwoLiterackie, 2001; сокр.P

  2. Троянов 2006: Троянов, Илия. Събирачът на светове. София: Сиела, 2006.

  3. Троянов 2008: Троянов, Илия. Номад на четири континента. София: Сиела, 2008.

  4. Троянов, Хоскоте 2011: Троянов, Илия, Ранджит Хоскоте. Стичането. Пътят към всички култури. София: Сиела, 2011

 

Литература:

  1. Бауман 2003: Bauman, Zygmunt.Razemosobno. Kraków: WydawnictwoLiterackie, 2003

  2. Вежбицка 1999: Wierzbicka, A. Język – Umysł – Kultura. Warszawa: PWN, 1999.

  3. Гжмил-Тилутки 2010: Grzmil-Tylutki, Halina. Francuska teoria dyskursu. Kraków: UNIVERSITAS, 2010.

  4. Кант 1993: Кант, Им. Критика на способността за съждение. София: БАН, 1993.

  5. Крейпо 2000: Крейпо, Ричли Х. Културна антропология. София: Лик, 2000.

  6. Ницше  : Ницше, Ф. Така каза Заратустра. София:  

  7. Паси 2001: Паси, И. Фридрих Ницше – философът и писателят. В: Ницше, Фридрих. Раждането на трагедията. Том 1. София: Издателство „Захари Стоянов”, 2001, с. 9–227.

  8. Славкова 2005: Sławkowa, E. Stylekonwersacyjnewperspektywiekomunkacjimiędzykulturowej. // POSTSCRIPTUM, 2005, 2 (50), 46–58.

  9. Хамзе 2016: Хамзе, Д. Езикът на комичното. София: ИК „Авлига”, 2016.

  10. Янион 1984: Janion, M. Czasformyotwartej. Warszawa: PWN, 1984.


[1] Больше о гротеске как эстетической категории и об оксюмороне как его алгоритме см. в монографии Езикът на комичното (Язык комического)[Хамзе 2016].

 

[2] Но Фридерик [...] опустился на колени... и это в какой-то мере нарушило мое спокойствие, потому что было слегка слишком, и мне было трудно не подумать, что, может, он опустился на колени лишь для того, чтобы не совершить чего-нибудь другого, отличающегося от опускания на колени... [...] Но что он вытворяет! [...]„Молится” только для виду, но молитва его служила всего лишь ширмой, прикрывающей необъятность его немолитвы... на самом деле это был непримиримый, «эксцентрический» акт, который выводил из церкви, в безграничную сферу сплошной не-веры – в корне своем отвергающий [...]. Церковь перестала быть церковью.И обрушилось пространство, но оно было уже космическим, черным пространством, и все это происходило уже не на земле, а скорее всего земля превратилась в повисшую во Вселенной планету, космос стал осязаемым, сцена разыгралась в какой-то части его[Р, 1986: 16 – 18]. 

 

[3] Мораль заставляет нас думать,

что сохранение человека превращается

в сохранение человеческого в человеке.

[4] Для сильного любое место является родиной.

0
Ваша оценка: Нет Средняя: 8.1 (8 голосов)
Комментарии: 18

Елена Овсянко

Уважаемая Димитрина! Ваш доклад весьма актуален и полезен многим исследователям выбранной Вами тематики. С уважением Елена Овсянко.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллега! Благодарю Вас от всего сердца за позитивный отзыв и Ваше ценное мниение! Сердечно и с уважением! Ваша Димитрина

Косых Елена Анатольевна

Уважаемая коллега! Ваш доклад отражает современные подходы к прочтению, восприятию и реализации гротескного "дискурса". Интересны сопоставления другости как другой стороны (?) самости. Спасибо за посвящение в тайны творчества И.Троянова и Ваши, как всегда, оригинальные рассуждения и идеи. Успехов Вам!

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая, Дорогая Елена! Очень тронута Вашим лестным отзывом и прекрасными, близкими рассуждениями! Благодарю Вас от всей души! С глубоким уважением и теплыми чувствами! Ваша Димитрина

Баласанян Марианна Альбертовна

Дорогая Димитрина, в очередной раз читала статью на одном дыхании. Спасибо за интересное сообщение. Источники, цитируемые в настоящей статье, отражают современную точку зрения на исследуемую проблему, работу отличают новизна и доказательность ряда идей. С наилучшими пожеланиями, Марианна Б.

Хамзе Димитрина

Дорогая Марианна! Я очень взволнована Вашим позитивным отзывом! Ваше высокое мниение о моей скромной работе подлинная радость и честь для меня. Благодарю Вас! С глубоким уважением и теплыми чувствами! Ваша Димитрина

Назаренко Елена Вячеславовна

Уважаемая Димитрина, с удовольствием ознакомились с Вашим исследованием! Спасибо за глубокий научный анализ столь философской темы. Ваш индивидуальный подход и основательные выводы делают статью еще более интересной и доступной для многих исследователей и заинтересованных людей. С нетерпением ждем Ваших новых работ и желаем научного вдохновения, интересных теоретических и эмпирических материалов! С уважением, Елена Назаренко.

Хамзе Димитрина

Дорогая Елена! Благодарю Вас сердечно за профессиональный и милый комментарий! Всего наилучшего! Ваша Димитрина

Ольга Шарагина

Шановна пані Дмитрино, хочеться відзначити скрупульозний підхід до вивчення філософської парадигми екзистенційного буття в контексті художніх текстів. Спостерігаємо чіткий виклад матеріалу в структурованому порядку, що дозволяє чіткіше зрозуміти думку науковця. З повагою Шарагіна О. В.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллегa! Благодарю Вас сердечно за позитивный комментарий! Ваше становище очень ценно для меня! С уважением и теплым приветом! Ваша Димитрина

Александр Кинщак

Дорога колего. Доповідь відзначається висококласним науковим продуктом, адже у ній спостерігаємо чітку структуру наукового тексту та рецепцію філософської науки ХХ століття в контексті поетичного твору.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемый коллегa! Огромное Вам спасибо за позитивный отзыв! Я очень признательна за Ваше ценное мнение! С уважением и сердечносью! Ваша Димитрина

Пономаренко Віталій Валерійович

Шановна пані Дмитрино. Хочеться відзначити глибоку філософську платформу, яка стала основою Вашого виступу, і, як бачимо, логічно вписалася у контекст дослідження творчості І. Троянова. Особливої уваги заслуговують висновки, в яких чітко та грунтовно підсумовані Ваші дослідження. З великим повагою очікуватиме Ваші дослідження в контексті філософської думки Канта і Ніцше. З повагою П.В.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемый коллега! Я очень рада Вашему интересу к моей работе! Благодарю Вас сердечно за столь позитивный комментарий! С уважением и сердечностью! Димитрина

Кобякова Ирина

Глубокоуважаемая Дмитрина, искренне рада новой встрече с Вами в рамках настоящего проекта. Наше участие в нем - праздник для нас всех! Сделанный обзор выбранной проблематики поражает глубиной и обоснованностью вывадов. С уважением, Ирина Кобякова

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа Профессор, Дорогая Ирина! Я очень взволнована и счастлива Вашим признанием! Благодарю Вас за милые, прекрасные слова! Приобретаю уверенность, что не работаю напрасно. С уважением и самыми сердечными чувствами! Ваша Димитрина

Пыхтина Юлиана Григорьевна

Дорогая Димитрина! Ваше исследование как всегда имеет мощное философское обоснование. В работе убедительно связаны идеи Канта, Ницше, Гадамера с творчеством И. Троянова и, что самое главное, с Вашими личными (весьма оригинальными!) размышлениями о "другости". Желаю Вам дальнейших научных открытий! Всего самого доброго, с ув., Юлиана.

Хамзе Димитрина

Дорогая Юлиана! Очень тронута Вашим вниманием и интересом к моим скромным изысканиям! Ваше мнение высокая честь для меня! Благодарю Вас от всей души! С глубоким уважением и теплыми чувствами! Ваша Димитрина
Комментарии: 18

Елена Овсянко

Уважаемая Димитрина! Ваш доклад весьма актуален и полезен многим исследователям выбранной Вами тематики. С уважением Елена Овсянко.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллега! Благодарю Вас от всего сердца за позитивный отзыв и Ваше ценное мниение! Сердечно и с уважением! Ваша Димитрина

Косых Елена Анатольевна

Уважаемая коллега! Ваш доклад отражает современные подходы к прочтению, восприятию и реализации гротескного "дискурса". Интересны сопоставления другости как другой стороны (?) самости. Спасибо за посвящение в тайны творчества И.Троянова и Ваши, как всегда, оригинальные рассуждения и идеи. Успехов Вам!

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая, Дорогая Елена! Очень тронута Вашим лестным отзывом и прекрасными, близкими рассуждениями! Благодарю Вас от всей души! С глубоким уважением и теплыми чувствами! Ваша Димитрина

Баласанян Марианна Альбертовна

Дорогая Димитрина, в очередной раз читала статью на одном дыхании. Спасибо за интересное сообщение. Источники, цитируемые в настоящей статье, отражают современную точку зрения на исследуемую проблему, работу отличают новизна и доказательность ряда идей. С наилучшими пожеланиями, Марианна Б.

Хамзе Димитрина

Дорогая Марианна! Я очень взволнована Вашим позитивным отзывом! Ваше высокое мниение о моей скромной работе подлинная радость и честь для меня. Благодарю Вас! С глубоким уважением и теплыми чувствами! Ваша Димитрина

Назаренко Елена Вячеславовна

Уважаемая Димитрина, с удовольствием ознакомились с Вашим исследованием! Спасибо за глубокий научный анализ столь философской темы. Ваш индивидуальный подход и основательные выводы делают статью еще более интересной и доступной для многих исследователей и заинтересованных людей. С нетерпением ждем Ваших новых работ и желаем научного вдохновения, интересных теоретических и эмпирических материалов! С уважением, Елена Назаренко.

Хамзе Димитрина

Дорогая Елена! Благодарю Вас сердечно за профессиональный и милый комментарий! Всего наилучшего! Ваша Димитрина

Ольга Шарагина

Шановна пані Дмитрино, хочеться відзначити скрупульозний підхід до вивчення філософської парадигми екзистенційного буття в контексті художніх текстів. Спостерігаємо чіткий виклад матеріалу в структурованому порядку, що дозволяє чіткіше зрозуміти думку науковця. З повагою Шарагіна О. В.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая коллегa! Благодарю Вас сердечно за позитивный комментарий! Ваше становище очень ценно для меня! С уважением и теплым приветом! Ваша Димитрина

Александр Кинщак

Дорога колего. Доповідь відзначається висококласним науковим продуктом, адже у ній спостерігаємо чітку структуру наукового тексту та рецепцію філософської науки ХХ століття в контексті поетичного твору.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемый коллегa! Огромное Вам спасибо за позитивный отзыв! Я очень признательна за Ваше ценное мнение! С уважением и сердечносью! Ваша Димитрина

Пономаренко Віталій Валерійович

Шановна пані Дмитрино. Хочеться відзначити глибоку філософську платформу, яка стала основою Вашого виступу, і, як бачимо, логічно вписалася у контекст дослідження творчості І. Троянова. Особливої уваги заслуговують висновки, в яких чітко та грунтовно підсумовані Ваші дослідження. З великим повагою очікуватиме Ваші дослідження в контексті філософської думки Канта і Ніцше. З повагою П.В.

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемый коллега! Я очень рада Вашему интересу к моей работе! Благодарю Вас сердечно за столь позитивный комментарий! С уважением и сердечностью! Димитрина

Кобякова Ирина

Глубокоуважаемая Дмитрина, искренне рада новой встрече с Вами в рамках настоящего проекта. Наше участие в нем - праздник для нас всех! Сделанный обзор выбранной проблематики поражает глубиной и обоснованностью вывадов. С уважением, Ирина Кобякова

Хамзе Димитрина

Глубокоуважаемая госпожа Профессор, Дорогая Ирина! Я очень взволнована и счастлива Вашим признанием! Благодарю Вас за милые, прекрасные слова! Приобретаю уверенность, что не работаю напрасно. С уважением и самыми сердечными чувствами! Ваша Димитрина

Пыхтина Юлиана Григорьевна

Дорогая Димитрина! Ваше исследование как всегда имеет мощное философское обоснование. В работе убедительно связаны идеи Канта, Ницше, Гадамера с творчеством И. Троянова и, что самое главное, с Вашими личными (весьма оригинальными!) размышлениями о "другости". Желаю Вам дальнейших научных открытий! Всего самого доброго, с ув., Юлиана.

Хамзе Димитрина

Дорогая Юлиана! Очень тронута Вашим вниманием и интересом к моим скромным изысканиям! Ваше мнение высокая честь для меня! Благодарю Вас от всей души! С глубоким уважением и теплыми чувствами! Ваша Димитрина
Партнеры
 
 
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
Would you like to know all the news about GISAP project and be up to date of all news from GISAP? Register for free news right now and you will be receiving them on your e-mail right away as soon as they are published on GISAP portal.