facebook
twitter
vk
instagram
linkedin
google+
tumblr
akademia
youtube
skype
mendeley
Wiki
Global international scientific
analytical project
GISAP
GISAP logotip

«ГРОБЪ ЗРЯЩЕ, ЖИВЕМЪ ЯКО БЕЗСМЕРТНИ»: ТЕМА СМЕРТИ В СИНОДИКЕ ИЗ СОБРАНИЯ НОВГОРОДСКОГО МУЗЕЯ

Автор Доклада: 
Терешкина Д.Б.
Награда: 
«ГРОБЪ ЗРЯЩЕ, ЖИВЕМЪ ЯКО БЕЗСМЕРТНИ»: ТЕМА СМЕРТИ В СИНОДИКЕ ИЗ СОБРАНИЯ НОВГОРОДСКОГО МУЗЕЯ

«ГРОБЪ ЗРЯЩЕ, ЖИВЕМЪ ЯКО БЕЗСМЕРТНИ»: ТЕМА СМЕРТИ В СИНОДИКЕ ИЗ СОБРАНИЯ НОВГОРОДСКОГО МУЗЕЯ

Терешкина Дарья Борисовна, канд. филол. наук, доцент
Новгородский государственный университет им. Я. Мудрого

В статье рассматривается проблема отражения темы смерти в рукописном лицевом синодике XVII в. из рукописного собрания Великого Новгорода. Монастырская книжная традиция изображения смерти отличается от распространенной в устном народном творчестве, а также от представления смерти современными русскими людьми. Смерть в синодике предстает не как безобразное существо, имеющее зловещий характер, а как неизбежное явление конца земной человеческой жизни, к которому верующий должен быть готовым каждый миг своей жизни. Персонификация смерти представлена в антропоморфном виде и даже имеет способность к чувствам и состраданию. Тема смерти в синодике носит прежде всего назидательный характер.
Ключевые слова: синодик, тема смерти, нравоучение, монастырская традиция, молитва, покаяние.

This paper will look at the problem of death theme reflected in the handwritten commemoration book with the 17th- century miniatures from the Velikiy Novgorod manuscript collection. Bookish monastic tradition of depicting death varies greatly from its image in folklore as well as from the modern Russian concept of death. Death in a commemoration book is presented not as some evil creature but as an inevitable end of human life, for which a believer should be ready every moment of their life. Personification of death is presented in an anthropomorphic way, and even it is able to have feelings and to care. Theme of death in a commemoration book is moral teaching in the first place.
Keywords: Commemoration book, theme of death, moral teaching, monastic tradition, prayer, penance.

Синодик Кирилло-Новоезерского монастыря из рукописного собрания Новгородского государственного музея-заповедника (шифр КП 30056-242/ КР 89) датируется первой половиной XVII в. (осн.филигрань – одноручный кувшин с литерами на тулове IB под полумесяцем, 10-е гг. XVII в.), в 167 листов, писан четким хорошим полууставом (основной текст), поздние добавления в помяннике разными почерками. Судя по компилятивному характеру записей вселенского помянника, а также по некоторой путанице листов, произошедшей, видимо, при переплете рукописи, синодик имел рабочий характер, видимо, менялся его переплет. Кроме того, можно предположить, что это тип синодика, еще вырабатывавшего принципы построения. Несмотря на это, синодик Новоезерского монастыря имеет четкую композицию и единый замысел, ясно осознаваемую авторскую концепцию и определимую тему смерти как лейтмотив сборника.
Кирилло-Новоезерский Синодик относится к синодику Второй редакции, согласно классификации И.В.Дергачевой . Композиция сборника трехчастна. Первая часть – литературная, представляет собой список с текстов подобного рода, широко распространенных в книжности XVII в.: нравоучительные фрагменты о душе, смерти и необходимости посмертного поминания. Большая часть рукописи (с 77 по 166 лист) закономерно отведена помяннику Кирилло-Новоезерского монастыря, куда вписаны роды вкладчиков, дарителей, насельников, настоятелей монастыря, монахов, мирян и их сродников. Наконец, третья часть (она расположена в середине сборника, между литературной частью и помянником) представляет собой цикл миниатюр (всего их 18, расположенных на лл. с 59 по 77) с изображением сцен, посвященных размышлениям о бренности человеческой жизни и неотвратимости смерти, а также небольших текстов-надписей к каждой миниатюре. Эта часть синодика и является ключом к пониманию трактовки темы смерти в Кирилло-Новоезерском синодике.
В анализируемом синодике лицевая часть расположена именно как цикл, как некая вставная книга-повествование, а не рассредоточена по всему тексту, как это наблюдается в других подобных памятниках, и представляет собой отдельный сюжет, выстраиваемый и посредством изображений, и текстов к ним.
Все миниатюры Кирилло-Новоезерского синодика как будто повторяют одну схему: предстояние у гроба умершего и размышления о смерти. Включаются также миниатюры, изображающие Праведный суд, воздаяние душам грешников и торжество Души праведной. Нет отмечающихся в других рукописях синодичного содержания изображений людских грехов, в красках описывающих закономерное и соразмерное воздаяние за них. Нет захватывающих сцен ужаса Геенны огненной, нет сложных символов, изображающих тернистый путь души после ее отделения от тела. Нет даже вариаций образа смерти, где, казалось бы, более всего могла разгуляться фантазия художника, призывающего задуматься о страхе конечного часа человеческой жизни. Все сдержанно, просто и как будто однообразно.
Однако такое впечатление создается у современного читателя лишь потому, что наше сознание обременено сложными представлениями о смерти под влиянием и поздних русских, и средневековых западноевропейских источников, где Пляска смерти является одним из самых страшных зрелищ в человеческой культуре, в том числе книжной.
В рамках же конкретной провинциальной рукописи из новгородского монастыря тему смерти следует рассматривать именно в контексте этой рукописи и ее литературного и особенно поминального цикла, где смерть была образом, связанным с близкими людьми, а, значит, приобретала не общефилософский или общекультурный смысл, а значение почти прикладное. В том смысле, что смерть осознавалась как неизбежная составляющая часть человеческой жизни. И по человеческой жизни мерилась. Особенности поминальных Новоезерского синодика записей подтверждают это.
Непосредственно за литературным предисловием в Новоезерском синодике, традиционно, читается Вселенский помянник, в котором поминются митрополиты, патриархи, князья, святые и все прочие люди, «иже во всех седми тысящех летех и по седми тысящах скончавшихся». В состав вселенского помянника входит перечисление людей, за упокой души которых следует молиться особо. Само это перечисление традиционно и практически неизменно переходит из синодика в синодик, где к Господу обращена молитва не только за тех, кто жил праведно, кто давал многую милостыню церквам или кто, греша, успел вымолить себе при жизни хотя бы надежду на прощение, но и за тех, кто погиб «нужной», т.е. скоропостижной, внезапной или мучительной смертью, не успев покаяться. Именно последним посвящена значительная часть Кирилло-Новоезерского синодика, в которой поминаются: оклеветанные и в муках оклеветавшие себя и погибшие напрасно, замученные злыми господами невинно многими муками – холодом, наготой, ранами и всякой нуждой до исступления ума доведенные и самих себя жизни лишившие, на ратях побиенные, огнем сожженные, с высоты гор, древес и храмин упавшие, от рук злых людей- разбойников погибшие, в лесах и в болотах заблудшие, в ров, огонь и в воду ввергшиеся и умершие, зверями съеденные и растерзанные, избиенные, рогами избоденные, скончавшиеся и птицами съедаемые, громом побиенные и молниями сожженные, куском подавившиеся «и всякими бедами и скорбями и болезньми держимыя и умершия, юного и старого, богатого и убогого, свободного и работного, мужеска пола и женского» (л.47 об.).
«Молитву об усопших письменная традиция приписывала Кириллу Иерусалимскому и была популярна в рукописной традиции русских Синодиков. … Молитва содержала развернутый список перечисления видов смерти и примыкала к Помяннику. На русской почве текст Молитвы постепенно расширялся за счет детализации описания отдельных видов смерти, что в XVII в. привело к превращению богослужебного текста в развернутую картину описания жизни всех слоев русского общества» .
В молитве-помяннике тема смерти выглядит парадоксальной: смерть уравнивает всех – и грешников, и в благочестии поживших. Здесь желаемая смерть праведника уравнивается со смертью «нужной», т.е. внезапной, когда человек не успел покаяться. В этом объединяющем характере смерти есть ее благо и некое торжество справедливости уже здесь, на земле, когда воздаяние получает каждый независимо от земного статуса. С той только разницей, что сам момент встречи со смертью по-разному переносится людьми, по-разному жившими в этом мире. К тому, кого смерть застала врасплох, мы испытываем жалость и сотрадание, с тем, кто жил правдено, читатель переживал единую эмоцию спокойствия при расставании с этим миром (как в житиях святых).
Эта мысль прослеживается во всех синодиках, включающих вселенский помянник. Однако синодик Новоезерского монастыря отличается от других подобных памятников тем, что его поминальная часть не только указывает имена поминаемых, но и вид смерти, постигшей поминаемого – это случаи внезапной или доблестной кончины. Над именами с общем списке читаются не только традиционные надписания «младенца», «инока», «скимника», «юродиваго» (единичный случай), но и – последовательно и с особым тщанием – «убиеннаго», «утопшаго», «згоревшаго», а на л. 93 об. киноварью на левом поле читается запись: «Дворяня и дети боярские и всяких чинов люди, которые под Псковом на боех побиты на государеве службе» - и далее, возле групп имен, указания: «новгородцы», «псковичи», «пусторжевцы», «торопчане, лучане, луцкие казаки», а также «Ржевы» и «Володимеровы». Такое внимание к способу смерти не только возвращает к первой части синодика, к вселенскому помяннику, где упоминаются все умершие благочестивой или внезапной смертью, но и словно «восстанавливает справедливость», когда и в земной молитве умершие по-разному розно и поминаются – а, значит, и в мире ином это поминание им «зачтется». В этом, как мы предполагаем, отражается монастырская традиция поминовения, гораздо более строгая и духовно определенная, чем мирская.
Лицевая часть новоезерского синодика представляет смерть во всем ее сложном образе, в том числе визуальном, и во многом дополняет и расширяет представление темы смерти в сборнике.
Миниатюры Новоезерского синодика сопровождаются кратким коментарием в виде текста с левой стороны – так, чтобы читатель мог видеть одновременно и текст, и изображение. У исследователей синодиков сложилось представление, что «в большинстве Синодиков XVII в. миниатюра по отношению к тексту «играет чисто служебную роль иллюстрации … миниатюра, обычно, ничего не дает сверх содержания статьи или рассказа: она следует за нитью повествования, стремясь передать его во всех подробностях» ; «стараясь быть равной тексту по полноте содержания, иллюстрация в Синодике, однако, никогда почти не переступает этих пределов, ничего не дает сверх литературного содержания» . Мы же склонны утверждать, что именно миниатюры являются той частью повествования в Синодике, которая более всего подвержена вариациям и невольному проявлению индивидуального видения канонических в целом представлений о смерти. Эта мысль уже была высказана искусствоведами . В нашем синодике эта мысль подтверждается анализом миниатюр.
Смерть на миниатюрах Новоезерского синодика изображается неожиданно спокойно. Это человекоподобное существо, только с нагим и чрезмерно светлым телом, с косой и колчаном, полным орудий смерти – копье, пила, лук, крюк и др. Но лицо смерти не страшное, не вызывает ужаса, чувства омерзения или хотя бы эстетического неудовольствия. Можно даже сказать, что лицо смерти человеческое. Оно способно на эмоции и выражает их мимикой. Смерть способна не только на чувства, но и на сострадание. На первой миниатюре смерть предстает перед человеком, пытающемся ее устрашить своей храбростью и доблестью, и посему у смерти, которая знает, что нет от нее спасения, спокойно-снисходительное выражение лица. Текст к миниатюре: «Человекъ, иже с мечемъ стоя, противляяся смерти, сей человекъ наслажаяся мира сего красот и насыщая мира сего чрево свое сладкими пищами, дерзая на грЪх, а не поминая смерти, ни дни страшнаго, ни суда будущаго. А се смерть его при концы живота и увЪсть, что смертен и тлЪненъ» (л.58 об.). Нельзя согласиться с тем, что миниатюра здесь подчинена тексту – напротив, текст поясняет изображение. Вторая по счету миниатюра изображает человека, уже сокрушающегося и разделенного на душу и тело – и смерть приобретает вид существа, все выражение лица которого говорит лишь об одном: «не в моих силах отменить приговор, и скорблю вместе с тобой, человек, а ничего не поделаешь». Текст у миниатюры: «Тогда сЪтуетъ о неразумии своемъ, уже бо время покаянию прииде. И стоя сокрушенным сердцемъ, зря на тЪло свое».
Нельзя не отметить, что в образе смерти сказывается влияние еще одного источника – сказания о прении живота со смертью (перешедшее позже в лубочный сюжет «Аника-воин»). Образ смерти в сказании – «человечь есть и страшен велми» . И далее, в прямой речи воина: «Аз есми силен и храбр, и на ратех многия полки побиваю, а от тех ни един человек не может со мною битися, ни противу мене стати, а ты како ко мне едина пришла еси? И хощеши ко мне приближитися, а оружия с собою носиши много; видишися ты мне не удала и состарелася еси многолетною старостию, а конь у тебе аки много дней не едал и изнемог гладом, токмо в нем кости да жилы; аз тебе глаголю кротостию и старость твою почитаю: отиди скоро от мене, бежи, доколе не поткну тя мечем моим». Смерть и сама признает, что она непривлекательна: «Аз есть ни силна, ни хороша, ни красна, ни храбра», а никто еще не сумел ей воспротивиться. Сказание описывает и орудия смерти: «И внезапу же прииде к нему смерть, образ имея страшен, а обличие имея человеческо - грозно же видети ея и ужасно зрети ея; и оружия носяше с собою много на человека учинены: мечи, ножи, пилы, рожны, серпы, сечива, косы, бритвы, уды, теслы и иная многа незнаемая, иже кознодействует различно на разрушение человека». С большой долей уверенности можно предположить, что автор миниатюр Новоезерского синодика не только знал литературное сказание, но и использовал его символику и идейный замысел, по-своему интпретировав его. Диалоговая форма (разговор воина со смертью), в тексте-пояснении к первой миниатюре переведена в косвенную речь («Человекъ, иже с мечемъ стоя, противляяся смерти, сей человекъ наслажаяся мира сего красот и насыщая мира сего чрево свое сладкими пищами, дерзая на грЪх, а не поминая смерти, ни дни страшнаго, ни суда будущаго. А се смерть его при концы живота и увЪсть, что смертен и тлЪненъ». – л. 59 об.). Сглажен в лицевом варианте эффект неожиданности: в сказании воин вначале не признает смерть, и смеется над нею, покусившейся на него. В надписи к миниатюре автор и читатель знают, что это смерть (подписано киноварью над ликом смерти), и только воин с мечом еще не понимает этого.
Происходит в Новоезерском синодике и трансформация сюжета: в сказании воин пытается выкупить отсрочку от смерти, в лицевой части синодика сюжет этот урезается, и диалог ограничивается сетованием умирающего, что момент смерти наступил так быстро и неожиданно. Далее в синодике следуют общие рассуждения о суетных заботах человеческого бытия, не позволяющих помнить о смертном часе. Однако подтекст повести несомненно присутствует в последующих миниатюрах, хоть и совершенно скрытым образом.
Откупаясь от смерти златом, многими богатствами, воин в сказании называет смерть именованиями, весьма неожиданными в таком случае: «Госпоже моя, добрая и славная смерть! …госпоже моя, друг любимый, отиди, госпоже моя, от мене с честию великою, …отбежи, госпоже, от мене скоро». Воин просит дать ему малое время, чтобы он успел посетить совего отца духовного и покаяться. На это смерть резонно замечает, что люди клянутся и дают обещания чуть не каждый день, и всякий раз снова согрешают, «…а мене забываете, а ныне как аз пришла, так и возму. Ко всем моя любовь равна есть: какова до царя, такова и до нища, и до святителя, и до простых людей». Примечательно, что смерть абсолютно бескорыстна, и в этом ее великое предназначение: не менять свое решение ни за какие блага мира. А ее объяснения воину вызывают почти жалость и сочувствие к самой смерти: «Да аще бы аз богатество собирала, ино бы не было и места, где ми его класти, понеже, человече, прихожу аз, аки тать в нощи, безвесно».
Отказываясь дать отсрочку, смерть не выступает самовольным карателем душ человеческих, а говорит о том, что действует лишь по воле Господа: «ни милую, ни наравлю никому: как прииду, так и возму, но токмо жду от Господа Бога повеления, как Господь повелит в мгновении ока возму, в чем тя застану, в том ти и сужду», а ранее, сообщая, что ее еще никто не мог избежать и победить, смерть с горечью констатирует: «Хотела бы того, кто бы противу мене стал и брался бы со мною, но несть: ни царь, ни князь, ни богатыри, ни всякий человек, ни жены, ни девицы, никто же смел со мною братися, - ни юн, ни стар». Вся эта текстовая часть отсутствует в синодике, но, во-первых, воспроизводится в сознании читателя (и созерцателя миниатюр) как хорошо известный текст, а во-вторых, просматривается в дальнейшем изображении смерти: она почти исчезает со сцены, и, следовательно, не упивается победой над жизнью человеческой, или присутствует как наблюдатель (как на седьмой миниатюре), но не с тою целью, чтобы увидеть, на самом ли деле умер человек, а с сокрушением и с осознанием своего бессилия помочь преставившемуся, ибо время у него было, а ее приход поворотить может только Бог, которому молиться нужно было успеть еще при жизни. Вообще седьмая миниатюра - одна из наиболее пронзительных: изображен по сути момент умирания, свершение частного суда, и смерть при этом присутствует просто потому, что смерть как физический и духовный процесс еще не свершилась, и прежде чем драма закончится, все ее участники должны быть на сцене.
Новоезерский синодик из собрания Новгородского музея – это провинциальный тип сборника: скромный, но достойный. Нет экзальтации, нет утрирования и устрашения ужасными образами смерти, все сдержанно, спокойно, величественно, потому что вечно. Но и по-домашнему трогательно и вызывает по-настоящему искренние чувства.
Несмотря на локальное бытование синодика в монастырской среде, его цели и идеи имели несомненное влияние на приходское сообщество Кириило-Новоезерского монастыря, а потому изображение смерти и рассуждение об отношении человека к ней спасли, думается, не одну человеческую душу.

Миниатюры из лицевой части Кирилло-Новоезерского синодика

Литература:

  • 1. Давидова М. Г. Старообрядческий Синодик из Причудского собрания Пушкинского дома
  • http://www.portal-slovo.ru/art/36139.php?ELEMENT_ID=36139&SHOWALL_2=1
  • 2. Петухов Е.В. Очерки из литературной истории Синодика. СПб., 1895. С. 107-109.
  • 3. Понырко Н.В. Синодик // Словарь книжников и книжности Древней Руси. — Л., 1989. — Вып. 2. — Ч. 2. — С. 339–344.
  • 4. Скрипиль М. О. Синодик // История русской литературы: В 10 т. / АН СССР. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941—1956. Т. II. Ч. 2. Литература 1590-х — 1690-х гг. — 1948. — с. 294—300.
  • 5. Дергачева И.В. Концепты «жизнь» и «смерть» в средневековых итальянских сборниках // Проблемы филологии: язык и литература. 2010. №1. – C. 5-8.
  • 6. Сукина Л.Б. 1) Очерковые миниатюры русских рукописных Апокалипсисов и Синодиков второй половины XVII века / Автореф. дисс.канд. культурологии. М.,1998; 2) Рукописные помянники Сольбинской пустыни: интерпретация Синодика Леонтия Бунина провинциальной книжной культурой XVIII века // История и культура Ростовской земли. 1995. Ростов, 1996. С. 147?152. 
7
Ваша оценка: Нет Средняя: 7 (2 голоса)
Партнеры
 
 
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
Would you like to know all the news about GISAP project and be up to date of all news from GISAP? Register for free news right now and you will be receiving them on your e-mail right away as soon as they are published on GISAP portal.