facebook
twitter
vk
instagram
linkedin
google+
tumblr
akademia
youtube
skype
mendeley
Wiki
Page translation
 

“ПОСЛЕДНИЙ ДЕНДИ РЕСПУБЛИКИ”

“ПОСЛЕДНИЙ ДЕНДИ РЕСПУБЛИКИ”
Kostova-Panayotova Magalena, professor, doctor of philology, full professor

South-West University, Bulgaria

Championship participant: the National Research Analytics Championship - "Bulgaria";

Еще в 20-тые годы уже минувшего века стихи Анатолия Мариенгофа порождают множество критических и восторженных отзывов. Эта поэзия привлекает внимание ряда критиков, которые являются его современниками: Р. Ивнева, С. Григорьева, В. Полонского, В. Львова-Рогачевского, Г. Адамовича и др. Странно, однако, что часто исследователи акцентируют свое внимание на поведение и личные качества поэта больше, чем на качество его стихов. Его называют “злым гением”, обвиняют в маньеризме и эгоцентризме. Восторженные отзывы пишут о нем чаще всего его собратья имажинисты как Р. Ивнев и Б. Глубоковский, а С. Григорьев отмечает, что “молитвенное напряжение у Мариенгофа стоит намного выше тихих восторгов Есенина” (Григорьев 1921). Официальное литературоведение, однако, определяет его как “внешне революционным” и “реакционным по существу”, а В. Полонский в своих “Очерках о литературных движениях революционной эпохи (1917-1927)” определяет бунт Мариенгофа как “бунт с разрешением начальства” (Полонский 1928).

В. Львов-Рогаческий в своем исследовании 1921-ого года “Имажинизм и его образоносцы” говорит о поэзии Мариенгофа как о творчестве человека с “болезненным уклоном, с атрофированным нравственным ощущением”.

Несмотря на неоднозначные оценки, поэзия Мариенгофа была замечена. Художественная проза поэта, однако, упрямо остается в стороне. По сравнению с романами “Циники” (1928) и “Бритый человек” (1930) наиболее известен его автобиографический роман “Роман без вранья” (1928), который, хотя и в резком диссонансе с хором воспоминаний об Есенине, является живой и пристрастной книгой, которая свидетельствует о грустно-ироническом конфликте Мариенгофа с его временем. Несмотря на то, что роман издан три раза в периоде 1927-1929гг., резкая критика привела к его запрещению.

Во время кампании для разоблачения “контрреволюционных” поступков Б. Пильняка и Е. Замятина по поводу того, что они опубликовали свои книги на Западе, Мариенгоф, издавший свой роман “Циники” тоже в издательстве “Petropolis”, был причислен к контрреволюционерам. И его перестали публиковать.

В “Литературной энциклопедии” (1932) о творчестве Мариенгофа записано, что он один из “продуктов распада буржоазного общества”. Искания Мариенгофа в области прозы нашли одобрение со стороны писателей в эмиграции, как например Г. Адамовича, который, отмечая недостатки романов Мариенгофа, называет их автора умным человеком, а сами романы – “истинными книгами” (Адамович 1930).

В 1953-м году Мариенгоф начинает писать мемуарную книгу о своем детстве, о молодости, о своих современниках, которую он перерабатывает несколько раз и которая выходит после его смерти. Первая редакция книги “Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги” опубликована только в 1988-м году. В последнее время были опубликованы и другие работы Мариенгофа, которые представляют его как драматурга, как творца в области кино и как автора исторического романа.

В своих исследованиях о Мариенгофе В. Сухов указывает на роль имажинизма в его поэтическом творчестве, рассматривает влияния футуризма и Пролеткульта, а также отношения с Есениным. В. Сухов выводит некоторые основные темы в лирике этого творца – образ города, лирические маски шута и клоуна (см. Сухов 1997; Сухов 2005). Сборник “Русский имажинизм: история, теория, практика” является одной из первых книг, которые на основе широкого историко-литературного контекста осмысливают проблемы этого направления, там затронуты и некоторые вопросы, связанные с прозой Мариенгофа (см. Русский имажинизм, 2005).

Дендизм и имажинизм

“Последныйденди республики” – так называет первую главу своей книги об Анатолие Мариенгофе финский литературовед Томи Хуттунен, имея в виду имажинистов (см. Хуттунен 2007). И действительно, философия дендизма является ведущей в творческой истории этой все еще загадочной авангардной группы поэтов. Запоздалые имитаторы Оскара Уайльда и Дж. Бремеля укрепляют всеми своими действиями свою репутацию самозванцев, хулиганов и арлекинов в эпоху военного коммунизма – как в своем бытовом поведении, так и своими эпатирующими литературными выступлениями. Вадим Шершеневич отмечает это в „2x2=5”утверждая, чтоимажинизм таит в себе зарождение нового, общечеловеческого идеализма арлекинного порядка (Шершеневич 1920: 18).

Хотя он несет отпечаток оригинального дендизма, имажинизм значительно отличается от него – например изысканная и холодная скромность, “незаметная заметность” отсутствуют; их замещает максимализм в бытовом и в литературном поведении, а также театрализация жизни, где маска денди - это только одна из множества масок, о которых намекает Борис Глубоковский в статье “Маски имажинизма” (1924). В названной статье автор упоминает маски поэтов группы: “Мариенгоф – революционный денди, Шершеневич – оратор- жонглер, Ивнев – нежний романтик” и т.д.

Хотя и обладает бунтарской направленностью и предполагает этапажные выступления и декларации, имажинистский дендизм проявляется в скандальных образах в стихах поэтов, реализуется в их бытовом поведении и обличье – цилиндры, лакированная обувь, нарцистическое поведение, симуляция гомосексуальности (Есенин и Мариенгоф), гипермаскулинная лирика (Шершеневич) и пр. Или по словам Хуттунена, «декадентский дендизм соединяется здесь с постсимволистической пародией на него, в результате чего образуется например, бодлериански-бердслеевская катахреза в образе поэта” (Хуттунен 2007: 178).

Сам дендизм - следствие “арлекиадного идеализма”, которым, в отличие от декадентского, овладевают, чтобы уничтожить устаревшие идеи предшественников. В то же время костюм или легендарные цилиндры являются своего рода неосознанным аристократическим жестом, возможностью для поэтов устраниться в некоторой степени от социального и исторического контекста, от происходящего вокруг в эпоху военного коммунизма.

Частью подобной эстетизации не только собственного быта, но также и попыткой эстетизации окружающего мира являются “судебные процессы” против имажинистов в 1920-м году, когда В.Брюсов участвует в качестве обвинителя и в шутливом стиле упрекает имажинистов в создании созаклятия, имеющего своей целью соблазнение многих начинающих поэтов и некоторых маститых литераторов, в заговоре о подавлении существующего в России литературного строя (см. Грузинов 1990:688).

В своей книге „2x2=5” В. Шершеневич пишет, что имажинизм является индивидуализмом в эпоху коллективизма, сравнивая его с коллективизмом футуристов (Шершеневич 1920: 4). Бунт индивидуального вкуса против нивелирования и есть дендизм в стиле Уайльда, а отрицание господствующей моды является частью этапажной сущности имажинизма, стремящегося найти собственный облик.

Среди имажинистов Анатолий Мариенгоф занимает особое место. В отличие от других ведущих поэтов и основателей имажинизма он рождается вместе с имажинизмом, по словам Шершеневича, и в стихах создает особый жизнетворящий образ поэта-имажиниста, который выполняет существенную роль в дендистском облике направления (см. Шершеневич 1997: 419). В его имажинизме наблюдается смешивание разнородных влияний, в них мы находим и юношескую любовь к Блоку, и английский дендизм в стиле Оскара Уайльда, и стремление к аристократизму духа, и изысканность, и чисто биографические отсылкик отцу. Разные описания его внешности и манеры поведения, сделанные его современниками, доказывают, что он - самое яркое воплощение дендизма в среде имажинистов. Имя Оскара Уайльда и реминисценции его текстов встречаются во всех основных теоретических работах как Шершеневича, так и Мариенгофа. В произведении „Буян-остров” Мариенгоф цитирует мысль из предисловия к “Портрету Дориана Грея”: “Нет ни нравственных ни безнравственных книг. Есть книги, хорошо написанные, и есть книги, плохо написанные. Только.” (Уайльд 1912: 1).

Культ прекрасного

Среди всех имажинистов Мариенгоф наиболее последовательно проповедует культ прекрасного. Особенно ясно это проявляется в то время, когда выходит журнал “Гостиница для путешествующих в прекрасном” (1922-1924). В этом культе ощущается уайльдовско-декадентское начало. Именно в катастрофических сотрясениях современного духа, “в изобретении космического порядка” видит сущность прекрасного поэт, который называет своего читателя “потребителем прекрасного”. С этих позиций Мариенгоф отвергает также утилитаризм ЛЕФа. Сам заголовок журнала является своего рода сопротивлением прагматическим утилитарным тенденциям времени.

Литературное бытие имажинистов демонстрирует богемскую свободу и роскошь – в эпоху, когда вокруг царят разруха и голод, когда отсутствуют элементарные продукты, в том числе и бумага, они создают свое издательство, журнал, печатают десятки сборников со стихами. У них есть кинотеатр, литературные кафе, они посещают лучшие рестораны, ездят комфортабельно, в своих домах нанимают экономок, домработниц. Внешний облик деятельности группы выражает наглядно ее хамелеонскую позицию в послереволюционной реальности. Но это тоже часть дендизма: “по сути, имажинистское хамелеонство связано с конфликтом – оно декларативно противостоит любому рядоположенному явлению” (Хуттунен 2007: 55).

Вместе с тем, дистанцируясь от “модных” тендеций времени, Мариенгоф, вместе с остальными имажинистами, не только отвергает проповедуемый в советскую эпоху интернационализм (еще в 1921-м году он и Есенин подписывают совместный патриотический манифест), но также утверждает, что у “фактовиков” нет общей дороги с имажинистами и что они, фактовики, “белоснежным горам прекрасного … предпочитают благоустроеннейшие курорты в стране утилитарного” (Мариенгоф 1924: 2).

В статье “Корова и оранжерея”, опубликованной в журнале “Гостиница”, сам заголовок задает столкновение несочетаемых начал. В этой статье Мариенгоф выясняет свое отношение к художественности: “материал прекрасного и материал художественного ремесла один и тот же: слово, цвет, звук... ремесло преследует решение материальных положений в противовес искусству, раскрывающему тему лирического и мировоззренческого порядка (Мариенгоф 1922: 6). Определяя теорию факта как “знаменитую ошибку футуристов”, отвергая “ходячие истины”, имажинисты объявляют себя поэтами вымысла, и поэтому для них “поэзия” и “газета” являются прямо противоположными понятиями (см. Шершеневич 1920: 6). В этом смысле воображение, выдумка, эстетизация – это ключевые понятия для имажинистского мировоззрения, особенно в период журнала „Гостиница для путешестующих в прекрасном”. После смерти Есенина и распада группы Ивнев и Мариенгоф пытаются приспособиться к современности, организуя постимажинистское общество “Литература и быт”, которое декларирует идеи прямо противоположные проповедуемым имажинистским журналом антиидейности и культу прекрасного. Переход к литературе факта является концом Мариенгофа как поэта. Как пишет Захар Прилепин “после 1926 года поэт с такой фамилией не существует” (см. Прилепин 2008).

Шип образа

В одном из своих теоретических текстов - „Буян-остров” – Мариенгоф настаивает на принципиальной противоречивости имажинистского текста. Несомненно, среди самых известных жанровых достижений имажинизма - “каталог образов” Шершеневича – монтажный текст, смысловые единицы которого поливалентны и модифицируют свое содержание в сопоставлении с другими компонентами. В эстетическом наследии Мариенгофа производит впечатление утверждение образа прежде всего как образность отдельно взятого слова. Поэтическая ассоциация, монтаж несопоставимых образов сопровождается резкими поворотами, каталогизацией идей, которые не сводятся к единому настроению. Если для Шершеневича важно, чтобы отдельные элементы стиха порождали свежие асоциации, неожиданные для читателя повороты, “великолепный очевидец” настаивает на столкновение образов. В произведении „Буян-остров” он акцентует на сплавление таких несопоставимостей, как например, “соловья” и “лягушки”, которые, однако, дают “надежду на возникновение нового вида”. Там Мариенгоф говорит также о необходимости трудного воспринимания текста, которое не является само по себе имажинистским патентом, и определяет как одну из основных целей поэта «как можно глубже всадить в ладони читательского восприятия занозу образа» (Мариенгоф 1920:34). Шокирование читателя неожиданными образами и метафорическими рядами происходит из столкновения чистого и нечистого, а прием этапажа провоцирует зарождение свежих образов в сознании воспринимающего субъекта.

Сремясь оказать ошеломляющее воздействие на читателя, потрясти его, создавая максимальное внутреннее напряжение, Мариенгоф иллюстрирует этот порыв и в названиях своих сборников, где видно совмещение несовместимых начал: “Витрина сердца”, 1918, “Слепые ноги”, 1919, “Кондитерская солнц”, 1919, “Стихами чванствую”, 1920, “Развратничаю с вдохновением”, 1921, “Корова и оранжерея”, 1922. 

“Мясорубка”

Высокое и низкое, черное и белое, чистое и нечистое выделяются среди основных антиномий в поэзии Мариенгофа, в которой выражаются настроения распада социальной реальности, одиночество и боль, богемная роскошь и восприятие революции как кровавой анархии. Именно Мариенгоф яснее всех имажинистов декларирует эпатаж и теоретический цинизм как в поэзии, так и в своей прозе (один из его романов не зря называется “Циники”), но цинизм у него не самостоятельный мотив, а скорее всего синтез имажинистских концептов. Эстетизируя революционную повседневность, Мариенгоф превращает ее в явление культуры.

Мариенгоф рождается как поэт, воспевая революцию и ее жестокость. Дендистскому типу восприятия революции нужны эпатирующие сопоставления, шок при описании кровавых действий, реторика и нарцистическое изображение героя индивидуалистического типа. Рушение, демонтаж, кровавый “кан-кан” над трупом старой культуры являются не просто важными, но основными мотивами в поэзии этого писателя. В стихах Мариенгофа, опубликованных в альманахе “Явь”, в центре поэтического мира находится поэт-наблюдатель. В своих воспоминаниях, рассказывая о своей работе во ВЦИКе, Мариенгоф делится, что стихи он написал буквально глядя через окно. Верно, что эти стихи созданы по заказу, но более важно, что именно жестокость, кровь и катастрофа становятся предметом детайльного и почти любовного описания. В среде имажинистов Мариенгоф получает прозвище “мясорубка”. Одни из его самых скандальных стихов революционных времен звучат так:

  • Кровью плюем зазорно
  • Богу в юродивый взор.
  • Вот на красном черным:
  • - Массовый террор!
  • Метлами ветру будет
  • Говядинучью подместь.
  • В этой черепов груде
  • Нашакрасная месть”.
  • (Мариенгоф 2002:206)

Стихи с подобными мотивами мынаходим и у Есенина. Поэтическая дружба, дуель и взаимные реминисценции у двух поэтов дают достаточно материала для самостоятельного исследования. Известно, что никакой женщине Есенин не пишет такихнежных писем, что они оба с Мариенгофом живут вместе несколько лет,и,хотя очень отличаются друг от друга по своей натуре и своему типу восприятия, они неразлучны, даже публикуют свою переписку в прессе, чем они очень разозлили критиков. В 1919 Мариенгоф пишет поэму “Слепые ноги”, а несколько месяцев спустяЕсенин пишет “Кобыли-корабли”. В двух текстах перекликаются мотивы зверских истин, слез и злобы. В 1925 Есенин пишет:

  • Эй вы, сани! А кони, кони!
  • Видно черт вас на землю принес!

Эти строки отсылают нас к стихам Мариенгофа 1919-ого года, посвященным Василию Каменскому:

Кажется, однако, что именно в трактовке образов Христа и революции, а точнее в их столкновении можно найти больше всего общих мест в этапажных стихах обоих поэтов. Эти мотивы очевидно отсылают читателя к Ал. Блоку и к его эмблематической поэме “Двенадцать”, которая разделила современников Блока на два враждующих лагеря. Подобно Блоку, Мариенгоф также рассматривает революцию через призму Нового завета, используя символику второго пришествия.

  • „Второго, Христа пришествие...”
  • Зловеще: „Антихриста окаянного...”
  • На перекрестках, углах горланно:
  • - Вечерние, вечерние известия!”
  • (Мариенгоф 2002: 214)

В большинстве стихов периода 1916-1919 гг. очевидна фиксация, направленная на мотивы смерти, умирания, крови.

Пятнышко, как от раздавленной клюквы. / Тише. Не хлопайте дверью. Человек…/ Простенькие четыре буквы: / — умер. , 1918; Кровоточи, / Капай / Кровавой слюной / Нежность. Сердца серебряный купол..., 1919

Доминация телесно осязаемых описаний часто доводится до абсурда. И это не удивляет, поскольку по Мариенгофу основой имажинистской поэзии является именно “телесность”, “осязаемость”, “бытовая близость” образов.

К сомнительной славе “революционного мясника”, как его называет Р. Ивнев, или “мясорубки”, Мариенгоф стремится сознательно. Само сравнение с “мясорубкой” взято из сборника “Кондитерская солнц” Мариенгофа и является частью лепки маски, удобной для тихого лирика, – маски, которую Ивнев разоблачает.[2]Она исключительно близка к маске клоуна, паяца, смеящегося кровавым смехом. Но если в имажинистских произведениях Мариенгофа отчетливо виден энтусиазм, в поэмах и стихах периода 1922-24 гг. находим разочарование, ощущение безвременья, чувство безвыходности. Симптоматично, что одна из его поэм названа “Разочарование” (1922). На фоне “лакированной обуви” и эмблематических цилиндров имажинизма, появляется произведение с очень показательным заголовком “Поэма без шляпы”, это поэма о времени, когда "волнение народа опочило", и в ней чувствуются отголоски из лирики Блока.

Вместе с хлынувшим ощущением безвременья исчезают и некоторые формальные особенности стиха, которые были своего рода визиткой Мариенгофа, например неправильная рифма, о чем пишет В. Ф. Марков (см. Марков 1980: 74).

„Тихий лирик” против революционного клоуна

Мотивы разочарования, конца революции, минувшей славы связываются с чувством безвыходности, бесприютности, сиротства. Лирический герой Мариенгофа видит себя отрезанным от Бога („Когда от Бога /отрезаны мы/как купоны из серии”) или приемышом в стихотворении “В моей стране”, которое было найдено в архиве Гр. Санникова и опубликовано в „Вопросах литературы”, №5, 2005:

  • В моей стране
  • Как будто я приемыш,
  • У славы –
  • Нелюбимый сын.

На фоне этих стихов стихотворение Есенина 1924-ого года „В моей стране я словно иностранец” воспринимается как реплика к “чужому” своему Мариенгофу.

Герой имажинистских стихов определенно двоинственная личность, противоречивая фигура, городской человек. Лирическому “Я” Мариенгофа нужно “ночное кафе”, как в поэме 1925-ого года с тем же заголовком. Подчеркнуто городскими являются поэмы “Магдалина” и “Кондитерская солнц”, где звучит культ индивидуализма, свободы и анархии („как воздуху, человечьего мяса полтора фунта!/ ана-а-а-архия...” . –см. Мариенгоф 2002: 56).

Противопоставление образа богохульника, пламенного паяца, шута, арлекина-мясорубки образу тихого лирика является ключевым для поэта как в произведении „Развратничаю с вдохновением”, так и в поэме „Магдалина”. Критики и соратники Мариенгофа подчеркивают романтическую натуру его имажинизма. [3]

  • Мы! Мы! Мы всюду
  • У самой рампы, на авансцене,
  • Не тихие лирики,
  • А пламенные паяцы
  • (Мариенгоф 2002:206)

Любовь … революция … Библия

Поэма “Магдалина” отражает наиболее ясно авангардистское мировосприятие поэта всеми имажинистскими особенностями. Фабула поэмы очень характерна и сочетает контрастные идеи. Поэт Анатолий влюбляется в душевнобольную девушку Магдалину, которая недавно вышла из психиатрической клиники. Их роман развивается на фоне революции и полон страсти. Герой, однако, теряет рассудок и убивает Магдалину, после чего сам попадает в сумасшедший дом. Там он влюбляется в мальчика Юрика и находит свое душевное равновесие.

Несовместимость любви и кровавой стихии революции - одна из центральных тем поэмы. Эта тема пронзает также поэтический фрагментарный роман “Циники” (1928). То, что писатель называет “цинизмом”, в большой степени является просто жаждой жизни, отчаянием, грустью и чувством безвыходности людей, которые ощущают, что им некуда бежать, чтобы выйти из “прекрасной” действительности.

Другая ключевая тема в поэме, через которую выражается двоинственное облик лирического героя Мариенгофа, - это противопоставление между поэтом и шумным революционным клоуном:

  • Поэт, Магдалина, с паяцем
  • Двоюродные братья: тому и другому философия
  • С прочим
  • Мятные пряники!
  • (Мариенгоф 2002: 44)

Сиротство лирического “Я” на фоне революционного разгула, города и улиц, уподобленных “асфальтовым змеям”, повторяется как мотив во всей лирике Мариенгофа. Можно даже сказать, что фундаментом его мира является триада любовь – революция – библейские сюжеты. В одном раннем стихотворении получение любви сравнивается с получением головы Олоферна в библейской книге Юдифь, с одной стороны, и с отрубленной головой Иоанна Крестителя, с другой („Из сердца в ладонях...”). В другом произведении 1917-ого года („Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза”) грусть “становится” Лазарем. В третьем произведении страсть сравнивается с Библией („Кровоточи, капай...”, 1919).

В поэме „Магдалина” революция напоминает “тяжелые родовые муки”, а также и нечистую, садомазохистичную любовь. В изображении любви у Мариенгофа чистое и нечистое непрерывно сталкиваются: с одной стороны, библейская, прекрасная любовь, с другой стороны, садистическая, кровавая любовь. Ключевым моментом для понимания этой лирики является не просто противопоставление двух начал, а непрерывная напряженная пульсация между ними. Вместе с жаждой „Никогда не мятых мужчиной.// Твоих кружевных юбок» в поэме появляется образ разбитой клизмы. Священное и профанное сосуществуют вместе в образе женщины – момент, который прямо корреспондирует с подобной темой в романе “Циники”. [4]

Любимая и ее тело описаны аллюзиями из “Песни песней”:”прекраснее... чем сад/ широкобедрый/ вишневый, в цвету”. Но прекрасная библейская любовь недостаточна для революционного города-мира, его ритму в большей степени соответсвует нечистая любовь, которая проявляется в убийстве Магдалины. В этом эпизоде безумия и буйства глаголы исключены из повествования. За счет этого фрагментарный текст перенасыщен междометиями: „А-а-ах...- шмыг/ крик...чуш!”.

В этой поэме, как и в других своих произведениях, Мариенгоф использует разноударную рифму, “рифму для глаз” (как ее называет Гаспаров), при которой графичское сходство сохраняется, но звуковое сходство разрушается (см. Гаспаров 1993: 253). Обманывая ожидания читателя, затрудняя восприятие, Мариенгоф принуждает воспринимающего активно участвовать в конструировании текста. “Культ разноударника, – пишетХуттунен – связан у него с поиском новых выразительныхсредств для передачи абсолютной фрагментарности окружающего мира, целостность которого поэт восстанавливает вместе со свом читателем.” (Хуттунен 2007: 85).

  • «Ныне он хвалит только самого себя»

Имажинизм в целом отвергает символистскую идею о Вечной Женственности. В произведении „2x2 = 5” Шершеневич пишет: “Наша эпоха страдает отсутствием мужественности. У нас очень много женственного и еще больше животного, п<отому> ч<то> вечноженственное и вечноживотное почти синонимы. Имажинизм есть первое проявление вечномужского. И это выступление вечномужского уже почувствовали те, кто его боится больше других: футуристы - идеологи животной философии кромсания и теории благого мата, и женщины. До сих пор покоренный мужчина за отсутствием героинь превозносил дур, ныне он хвалит только самого себя.” (Шершеневич 1920: 15). Подобную гипермаскулинную позицию разделяет и Мариенгоф. В своих “Записках сорокалетнего мужчины” он пишет: “Не пускайте в душу свою животного. Это в отношении к женщине” (Мариенгоф 1994).

В духе скандала и шока Мариенгоф пишет с любовью портреты имажинистов, а в то же время декларирует неверность к жене как достоинство

  • („Люди, слушайте клятву, что речет язык:
  • Отныне и вовеки не склоню
  • Над женщиной мудрого лба
  • Ибо:
  • Это самая скучная из прочитанных мною книг”).
  • В этом смысле у Мариенгофа, как ни у кого другого из его друзей - имажинистов, поэзия тяготеет к традициям романтизма.
  • В зрелых стихах Мариенгофа есть описание запретных ласк
  • («И вылилась
  • Зажатая в бедрах чаша.
  • Рот мой розовый, как вымя,
  • Осушил последнюю влагу»), но нет чувственной дрожи или нежных любовных признаний.

В поэме „Развратничаю с вдохновением” лирическое Я заявляет цинически:

  • Вчера – как свеча белая и нагая
  • И я наг,
  • А сегодня не помню твоего имени.
  • (Мариенгоф 2002)

Очевидный нарциссизм и стремление к скандальности и шоку, однако, являются частью стратегии потрясения, при которой лирический герой часто исполняет роль фильтра между фрагментирующим автором и реконструирующим читателем. При этом, если обратимся снова к словам Оскара Уайльда, которые Мариенгоф цитирует в произведении „Буян-остров”, - “нет нравственных и безнравственных книг, есть хорошо написанные и плохо написанные книги”. В этом смысле для Мариенгофа категории морального и аморального существуют только в жизни, а искусство не признает ни того, ни другого.

Литература:

  • 1. Аврамов 1921: Аврамов, А. Воплощение. Москва: Имажинисты, 1921.
  • 2. Адамович 1930:Адамович, Г. Бритый человек. // Последние новости, 13 март 1930, бр. 3277.
  • 3. Гаспаров 1993:Гаспаров, М. Русские стихи 1890. // 1925-го годов в коментариях. Москва, 1993.
  • 4. Глубоковский 1924: Глубоковский, Б. Маски имажинизма. // Гостиница для путешествующих в прекрасном, 1924, бр. 4.
  • 5. Григорьев 1921: Григорьев, С. Пророки и предтечи последнего завета. Имажинисты: Есенин, Кусиков, Мариенгоф. Москва, 1921.
  • 6. Грузинов 1990:Грузинов, И. Мой век, мои друзья и подруги. // Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича и Грузинова. Москва, 1990.
  • 7. Ивнев 1921:Ивнев, Р. Четыре выстрела в Есенина, Кусикова, Мариенгофа, Шершеневича. Москва, 1921.
  • 8. Львов-Рогачевский 1921: Львов-Рогачевский, В. Имажинизм и его образоносцы. Москва: Орднас, 1921.
  • 9. Мариенгоф б.г: Мариенгоф, А. Стихи. // Серебряного века силуэт ... <http://www.silverage.ru/poets/marien_poet.html> (05.11.2010).
  • 10. Мариенхоф 1922:Мариенгоф, А. Разочарование. Москва, 1922.
  • 11. Мариенгоф 1928: Мариенхоф, А. Циники. Берлин, 1928.
  • 12. Мариенгоф 1924:Мариенгоф, А. Своевременные размышления. // Гостиница для путешествующих в прекрасном, бр. 4, 1924.
  • 13. Мариенгоф 1988: Мариенгоф, А. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. Ленинград, 1988.
  • 14. Мариенгоф 1994:Мариенгоф, А. Это вам потомки. Записки сорокалетнего мужчины. Екатерина. Роман. Санкт Петербург, 1994.
  • 15. Мариенгоф 1997: Мариенгоф, А. Буян-остров. Имажинизм (1920). // Поэты-имажинисты, 1997.
  • 16. Мариенгоф 2002:Мариенгоф, А. Стихотворения и поэмы. Москва, 2002.
  • 17. Марков 1980:Марков, В. Ф. Russian Imagism, 1919-1924. Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen, 15/1. Giessen, 1980.
  • 18. Марков 2001: Марков, В. Ф. Гостиница для путешествующих в прекрасном. // Журнальный зал в РЖ, Русский журнал <http://magazines.russ.ru/zvezda/2005/2/ma15.html> (05.11.2010).
  • 19. Марков 2005: Марков, В. Ф. Гостиница для путешествующих в прекрасном. // Звезда, 2005, № 2.
  • 20. Неизвестный 1996:Неизвестный Мариенгоф. Избранные стихи и поэмы 1916-1962 годов. Сост., подг. текста, примеч и послесловие А. Ласкина. Санкт Петербург: Фонд Русской Поэзии, 1996.
  • 21. Полонски 1928:Полонский, В. Очерки литературных движений революционной эпохи (1917-1927). Москва, Ленинград, 1928.
  • 22. Прилепин 2008:Прилепин, З. Великолепный Мариенгоф. Памяти "забытого поэта". // Русская жизнь, 24 апреля 2008 г. <http://www.rulife.ru/mode/article/663/> (05.11.2010).
  • 23. Сухов 1997:Сухов, В. А. Сергей Есенин и имажинизм. Дис. канд. филол. наук. Москва, 1997.
  • 24. Сухов 2005:Сухов, В. А. Есенин и Мариенгоф (к проблеме личных и творческих взаимоотношений). // Русский имажинизм: история, теория, практика. Под. ред. В. Дроздкова, А. Захарова, Т. Савченко. Москва: ИМЛИ РАН, 2005.
  • 25. Уайлд 1912:Уайлд, Оскар. Портретът на Дориан Грей. Т. 2. София, 1912 (1918).
  • 26. Хлебников 1986: Хлебников, В. Творения. Москва, 1986.
  • 27. Хутунен 2007:Хутунен, Т. Имажинист Мариенгоф. Москва: НЛО, 2007.
  • 28. Шершеневич 1920:Шершеневич, В. 2x2=5. Москва, 1920.
  • 29. Шершеневич 1997: Шершеневич, В. Листы имажиниста. Ярославль, 1997.

  • [1] О произрастании мотивов в творчестве обоих поэтов см. Прилепин 2008, Федорчук 2005, Хуттунен 2007, Арсений Аврамов  1921 и др.
  • [2] „Ты великолепен в своей тихости, – пишет Р. Ивнев в книге „Четыре выстрела в Есенина, Кусикова, Мариенгофа, Шершеневича”, М., 1921. – Ты имеешь свой стиль увядания, мертвенности, отцветания, и не суйся ты, пожалуйста, в „мясники” и „громовержцы”. (с. 19)
  • [3] См. Ивнев 1921; Глубоковский в 1924 в анализе стихов поэта говорит о романтической грусти Мариенгофа. См. также Марков 2005 - „ Когда сам Мариенгоф выступал в качестве теоретика, из-под цилиндра "классициста" неизменно показывались уши романтика” – пишет В.Ф. Марков В: – Звезда, 2005, № 2 –http://magazines.russ.ru/zvezda/2005/2/ma15.html
  • [4] В романе „Циники” снова появляется клизма, связанная с образом Ольги, в которую безрезервно, полностью и, преодолевая как будто немыслимое, влюблен Владимир.
0
Your rating: None Average: 8.3 (6 votes)
Comments: 7

Ayazbekova Sabina

Уважаемая Магдалена! Поэзия начала ХХ в. всегда привлекала исследователей не только художственным языком, но и своим историческим контекстом. Ваша работа, выполненная в серьезном академическом стиле, отличается удивительным проникновением в эпоху. Представляется, что Ваше исследование заставит по-новому взглянуть на творчество Мариенгофа; оно открывает новые уровни обобщений и анализа поэтического творчества этого периода. Анализ, выводы и обобщения, сделанные Вами могут быть распространены не только на творчество Мариенгофа, но и на художественно-стилистические тенденции начала ХХ в. С уважением, Аязбекова С.

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Уважаемая Сабина Шариповна, я занимаюсь авангардом уже 25 лет и думаю, что творчество А. Мариенгофа действительно характерно, имея ввиду творчество имажинистов. Спасибо Вам за коментар, желаю удачи и дальнейших успехов !

Lagoda Oksana Nikolaevna

Уважаемая госпожа Магдалена, спасибо за такой интересный экскурс в творчество многогранной и талантливой личности - Анатолия Мариенгофа. Как мне кажется, его дендизм - это внешняя оболочка, скрывающая внутреннее, трепетное и очень ранимое восприятие души, времени, смысла жизни. Это иллюзия, защищающая от брутальности реального мира. Человек сумел сохранить свою цельность и в художественной форме донести ее другим... С уважением, Оксана Лагода

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Дорогая Оксана Николаевна, спасибо за коментар. Дендизм Мариенгофа конечно не только внешная оболочка, а часть философии имажинизма. Илюзия, защищающая от брутальности внешенего мира съществует, но как раз именно дендизм, своеобразие автора - часть активной позицией переобразоателя мира. Авангард хочет реформировать мир. Человек авангарда - творец. Жизнетворчество -суть авангарда. В этом смысле дендизм Мариенгофа часть активной жизнетворческой силой. С уважением Магдалена Панайотова

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Дорогая Оксана Николаевна, спасибо за коментар. Дендизм Мариенгофа конечно не только внешная оболочка, а часть философии имажинизма. Илюзия, защищающая от брутальности внешенего мира съществует, но как раз именно дендизм, своеобразие автора - часть активной позицией переобразоателя мира. Авангард хочет реформировать мир. Человек авангарда - творец. Жизнетворчество -суть авангарда. В этом смысле дендизм Мариенгофа часть активной жизнетворческой силой. С уважением Магдалена Панайотова

Sanosyan Khachatur Avetis

Уважаемая Магдалена. Вами проведен анализ творчества Анатолия Мариенгофа. Поэт- писатель драматург, творец в области кино и автор исторического романа Антолий Мариенгоф свою творческую деятельность начинал в России (20-30 годы 20 века) и продолжил - в эмиграции. Ваши исследования призывают нас вернуться к творчеству Мариенгофа.

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Уважаемый коллега, а почему вы послали Мариенгофа в эмиграцию? Он невероятный лирик и автор романа "Циники", имажинист, друг Есенина. Часть блистателный эпохи"серебрянного века". С уважением! Проф. Магдалена Панайотова
Comments: 7

Ayazbekova Sabina

Уважаемая Магдалена! Поэзия начала ХХ в. всегда привлекала исследователей не только художственным языком, но и своим историческим контекстом. Ваша работа, выполненная в серьезном академическом стиле, отличается удивительным проникновением в эпоху. Представляется, что Ваше исследование заставит по-новому взглянуть на творчество Мариенгофа; оно открывает новые уровни обобщений и анализа поэтического творчества этого периода. Анализ, выводы и обобщения, сделанные Вами могут быть распространены не только на творчество Мариенгофа, но и на художественно-стилистические тенденции начала ХХ в. С уважением, Аязбекова С.

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Уважаемая Сабина Шариповна, я занимаюсь авангардом уже 25 лет и думаю, что творчество А. Мариенгофа действительно характерно, имея ввиду творчество имажинистов. Спасибо Вам за коментар, желаю удачи и дальнейших успехов !

Lagoda Oksana Nikolaevna

Уважаемая госпожа Магдалена, спасибо за такой интересный экскурс в творчество многогранной и талантливой личности - Анатолия Мариенгофа. Как мне кажется, его дендизм - это внешняя оболочка, скрывающая внутреннее, трепетное и очень ранимое восприятие души, времени, смысла жизни. Это иллюзия, защищающая от брутальности реального мира. Человек сумел сохранить свою цельность и в художественной форме донести ее другим... С уважением, Оксана Лагода

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Дорогая Оксана Николаевна, спасибо за коментар. Дендизм Мариенгофа конечно не только внешная оболочка, а часть философии имажинизма. Илюзия, защищающая от брутальности внешенего мира съществует, но как раз именно дендизм, своеобразие автора - часть активной позицией переобразоателя мира. Авангард хочет реформировать мир. Человек авангарда - творец. Жизнетворчество -суть авангарда. В этом смысле дендизм Мариенгофа часть активной жизнетворческой силой. С уважением Магдалена Панайотова

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Дорогая Оксана Николаевна, спасибо за коментар. Дендизм Мариенгофа конечно не только внешная оболочка, а часть философии имажинизма. Илюзия, защищающая от брутальности внешенего мира съществует, но как раз именно дендизм, своеобразие автора - часть активной позицией переобразоателя мира. Авангард хочет реформировать мир. Человек авангарда - творец. Жизнетворчество -суть авангарда. В этом смысле дендизм Мариенгофа часть активной жизнетворческой силой. С уважением Магдалена Панайотова

Sanosyan Khachatur Avetis

Уважаемая Магдалена. Вами проведен анализ творчества Анатолия Мариенгофа. Поэт- писатель драматург, творец в области кино и автор исторического романа Антолий Мариенгоф свою творческую деятельность начинал в России (20-30 годы 20 века) и продолжил - в эмиграции. Ваши исследования призывают нас вернуться к творчеству Мариенгофа.

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Уважаемый коллега, а почему вы послали Мариенгофа в эмиграцию? Он невероятный лирик и автор романа "Циники", имажинист, друг Есенина. Часть блистателный эпохи"серебрянного века". С уважением! Проф. Магдалена Панайотова
PARTNERS
 
 
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
Would you like to know all the news about GISAP project and be up to date of all news from GISAP? Register for free news right now and you will be receiving them on your e-mail right away as soon as they are published on GISAP portal.