facebook
twitter
vk
instagram
linkedin
google+
tumblr
akademia
youtube
skype
mendeley
Page translation
 

Фактор времени в информационном пространстве российской прессы

Фактор времени в информационном пространстве российской прессы
Rzhanova Svetlana, professor, doctor of culturology, full professor

Ogarev Mordovia State University, Russia

Conference participant

Информационное поле прессы — при ее нормальном положении в обществе — должно адекватно, всесторонне и полно отражать действительность. Однако это не значит, что в распространении информации не существует никаких ограничений. Напротив, они есть и будут при любом типе власти и форме государственного устройства. Для нетоталитарного социума характерны два основных типа ограничений. Первый из них можно определить как институциональные ограничения. Они связаны с деятельностью социальных институтов (прежде всего государства) и часто имеют юридическое закрепление (например, в перечнях сведений, составляющих государственную тайну). Второй тип ограничений, накладываемых на публичное распространение информации, — конвенциональные, основанные на социокультурных регулятивах общения. Рассмотрим, как формировалось информационное поле прессы на разных этапах развития масс-медийной культуры. А для этого необходимо выявить социокультурную парадигму наиболее ярких исторических периодов становления российской прессы.

Массовая политическая коммуникация первых послереволюционных лет была устной. Выступление оратора, особенно в условиях митинговой стихии, либо было основано на лишь приблизительных набросках, либо целиком являлось политическим экспромтом, и такая стратегия политической коммуникации тесно связана с множественностью культурных форм, плюрализмом политических позиций, неустойчивостью общего курса истории — со всеми теми элементами, которые характеризовали ситуацию 1920-х гг. двадцатого столетия.

В первые послереволюционные годы страна была превращена в один огромный митинг в прямом, а не в переносном смысле. Это был пафос разрыва с предыдущей историей. Октябрьская революция 1917 г. привела к ломке всего старого, произошли коренные преобразования в государственном, политическом, экономическом устройстве страны. О полнейшем обновлении жизни страны после Октябрьской революции свидетельствуют периодические замены старых названий. Это касалось административно-территориального деления страны (вместо губерний, уездов, волостей появляются республики, области, районы), государственных учреждений (совнаркомы), самой партии (Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков) — РСДРП(б), Коммунистическая партия Советского Союза — КПСС). Переименовываются многие города, например: Петербург — Петроград — Ленинград, Царицын — Сталинград — Волгоград, Самара — Куйбышев. С другой стороны, появление новых органов власти, создание новых общественных организаций, изменения в экономике, культуре — все это сопровождается рождением новых слов, активно пополняющих словарный состав русского языка. Многие слова, обозначавшие вчера еще значимые, важные понятия сегодня становятся ненужными, уходят в пассив, поскольку отправляются в небытие, исчезают или становятся неактуальными их денотаты.

Революционные преобразования и революционные мероприятия 1920-х гг. требовали в идеале постоянного присутствия революционного оратора в каждой точке приложения властных сил. Голос должен был покрывать максимум пространства, в идеале — все пространство революции [1]. Мощное идейное и организующее воздействие оказывало слово Л. Троцкого. Слагаемыми этого воздействия стали скорость и расстояние. В таком качестве «поезд предреввоенсовета» («поезд Троцкого») представлял собой коммуникативную машину. График движения «поезда Троцкого» составлялся с таким расчетом, чтобы непосредственное воспоминание о его предыдущем приезде всегда соединялось с ожиданием последующего.

Социокультурная возможность построения советской системы как стабильного исторического образования открылась с переходом к иной коммуникативной стратегии. Ее основным носителем стало письмо. Коммуникативные свойства письма коренятся во внешнем постоянстве знаков, их узнаваемости при зрительном восприятии. На письменное слово достаточно бросить взгляд, чтобы реактивировался механизм «повтора того же самого». Именно письменное свидетельство способно преодолеть неизбежную пространственно-временную ограниченность любого события, сделать его идеальный смысл доступным и повторяемым в любой точке настоящего. 

Сам переход советского общества от устной коммуникативной стратегии к письменной не был единичным и сознательным актом, делом партии или вождя, скорее, в нем можно увидеть сочетание нескольких событий, процессов, не имеющих очевидной связи друг с другом.

Само массовое обучение письму уже было иным типом коммуникации и по-другому задействовало перцептивные каналы индивида. Борьба за новый мир уже происходила по-другому: теперь это урок грамотности, который требует не жертвенного подвига, а каждодневного усилия. В 1930-е гг. разнообразная практика письма-чтения проникает во все сферы общества. Если вспомнить систему управления, то главным ее деятельностным содержанием стали многочисленные образцы бюрократического письма: директива, указ, циркуляр, инструкция, постановление, задание и т. д.

Специфическая форма «обратной связи» в массовой политической коммуникации — «письма трудящихся», особый жанр «народного» самовыражения, сменивший легендарных ходоков. Речь, особенно в публичной сфере, теряет свою автономность, поскольку политическая грамматика задается письмом.

Начиная с 1930-х гг. письмо-чтение естественным, а потому незаметным образом становится основной культурной практикой советской системы, способствуя разрешению одной из главных ее проблем. Другими словами, миллионный набор ежедневных эмпирических действий и событий на всех «фронтах» должен быть заключен в едином трансцендентальном (смысловом) поле. Письмо-чтение и стало той практикой, не зависящей от контекста, метапрактикой, которая измеряет каждое действие единым и неизменным смысловым масштабом и заранее объединяет его во времени и пространстве.

От личного участия — к безличным обобщениям — вот информационный вектор массовой коммуникации того периода, ведь в пределе письмо безразлично к используемому материалу, и для производства графических знаков могут применяться любые подручные средства и поверхности, не имеющие к этому функционального отношения.

В этот период развития масс-медийной культуры направляющим вектором стал принцип партийности печати, он приобрел характер незыблемого закона. В это время шло формирование тоталитарной культуры. «Была создана уникальная порода людей, «новый советский человек“, который не умеет, не хочет и не любит работать, ни к чему не стремится, ничего не добивается и свою посредственность рассматривает как нечто положительное». Идеи X. Ортега-и-Гассета относительно «массового человека» вполне осуществились в нашей стране, по крайней мере, это можно сказать о значительной части населения [2].

Тоталитаризм развил и углубил в российском характере нигилистическое отношение к личности, всегда существовавшее в русской культуре. Партийные решения до мелочей регламентировали общее направление изданий, содержание отдельных рубрик, страничек, приложений. Нельзя не вспомнить, что одним из первых законодательных актов советской власти был декрет о закрытии всех сколько-нибудь оппозиционных изданий, а на информацию, помещаемую в лояльных к режиму газетах и журналах, сразу же был наложен ряд запретов. Табуированию (а это один из наиболее распространенных видов искажения действительности) подвергались целые сферы жизни общества и важнейшие для судеб страны события. Те же факты и события, о которых позволялось сообщать на страницах газет и журналов, должны были интерпретироваться строго определенным образом.

Итак, «информационная норма» с первых послереволюционных лет на долгое время приобрела характер нормы прежде всего идеологической, жестко регламентировалось то, о чем можно было писать, и то, как об этом нужно писать.

Нормально, что "вкусовые" ощущения слов, мода на слова в конкретные исторические периоды складывались под влиянием определенных социальных групп с авторитетным общественным статусом, Ненормально другое: клановость языка существовала на протяжении длительного послереволюционного периода, когда язык правящих элит на время их правления становился образцом, т.е. когда насильственно огосударствлялся язык средств массовой информации.

Анонимность, заавторство, доносительство — все это было характерно для советской журналистики 1930-х гг.

Достаточно быстро это стало общим стилем партийно-советской журналистики, замена фактов пропагандистскими комментариями — сущностной и характерной чертой советской журналистики, а языковой приметой — слова-ярлыки, т. е слова, которые представляют собой шаблонные прозвища, наименования кого-либо, далеко не всегда соответствующие содержанию названного лица, предмета и, как правило, выражающие крайне отрицательную оценку. Таковы ярлыки прежних лет: «враг народа», «вредитель», «подкулачник», «троцкист» и пр.; более поздние: «сионист», «диссидент» и т. п. Опасность такого рода обозначений заключается в том, что они автоматически моделируют в сознании слушателя, читателя «образ врага», выносят окончательное, не подлежащее переосмыслению суждение о том, кто назван данным словом, независимо от того, соответствует ли эта характеристика действительности или нет.

В русском языке постепенно складывались две лексические системы: одна для наименования явлений капитализма, другая — социализма. В научных трудах, словарях, особенно в публицистике четко просматривалось это разграничение. Так, если речь шла о капиталистических странах, тогда их разведчики назывались шпионами, войска — оккупационными, воины — оккупантами, партизаны — террористами. У них — капитализм, дискриминация, наркомания, коммерция, эксплуатация, у нас — социализм, демократия, интернационал, братство, дружба, мир, свобода и труд.

Если известна ценностно-смысловая иерархия понятий в авторской картине мира, его цели, то объяснению поддаются вербально-семантические и структурно-языковые средства, использованные в его текстах. Интересное наблюдение сделала в книге о русском языковом узусе Л. Э. Найдич в отношении связи отбора текстовых приемов с приоритетами в идеологии и политике в конкретный период. Описывая советский политический дискурс, она пришла к выводу, что для печати тоталитарного общества самым популярным и отшлифованным в плане овладения способами создания был прием контраста [3].

На наш взгляд, рассмотрение масс-медийной культуры невозможно без понятия «образ автора». Введение этой категории в парадигму исследования позволяет обобщить множество разнообразных понятий, имеющих в основе общий стержень, общее ядро. Обобщенный автор — это усредненная характеристика, идеальный образ, вобравший в себя черты множества конкретных авторов данного периода.

 

Литература:

1. Волков В. В.Страна говорящая и страна пишущая // Человек. — 1993, с. 12
2.  Найдич Л. Э.След на песке: Очерки о русском языковом узусе / Л. Э. Найдич. — СПб. : Изд-во С.-Петербург. ун-та, 1995. -С.44.
3. Ортега-и-Гассет X.«Табу» и метафора / Х. Ортега-и-Гассет // Самосознание европейской культуры XX века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. — М., 1991. — С. 243 — 262.

Comments: 0
PARTNERS
 
 
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
Would you like to know all the news about GISAP project and be up to date of all news from GISAP? Register for free news right now and you will be receiving them on your e-mail right away as soon as they are published on GISAP portal.