facebook
twitter
vk
instagram
linkedin
google+
tumblr
akademia
youtube
skype
mendeley
Wiki
Page translation
 

КОММУНИКАТИВНО-РАЗГОВОРНЫЙ „АРСЕНАЛ” ХУДОЖЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА В ГРОТЕСКНО ДОМИНИРОВАННОМ ТВОРЧЕСТВЕ ВИТОЛЬДА ГОМБРОВИЧА

КОММУНИКАТИВНО-РАЗГОВОРНЫЙ „АРСЕНАЛ” ХУДОЖЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА В ГРОТЕСКНО ДОМИНИРОВАННОМ ТВОРЧЕСТВЕ ВИТОЛЬДА ГОМБРОВИЧАКОММУНИКАТИВНО-РАЗГОВОРНЫЙ „АРСЕНАЛ” ХУДОЖЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА В ГРОТЕСКНО ДОМИНИРОВАННОМ ТВОРЧЕСТВЕ ВИТОЛЬДА ГОМБРОВИЧАКОММУНИКАТИВНО-РАЗГОВОРНЫЙ „АРСЕНАЛ” ХУДОЖЕСТВЕННОГО ЯЗЫКА В ГРОТЕСКНО ДОМИНИРОВАННОМ ТВОРЧЕСТВЕ ВИТОЛЬДА ГОМБРОВИЧА
Hamze Dimitrina, doctoral candidate

Plovdiv University named after Paisii Hilendarski, Bulgaria

Championship participant: the National Research Analytics Championship - "Bulgaria";

the Open European-Asian Research Analytics Championship;

Коммуникативная динамика, создаваемая и поддерживаемая разговорной „стихией” художественного текста зарождается в поле сложного взаимодействия множества элементов языкового, метаязыкового и внеязыкового характера. Образ Читателя, „инкрустированный” в сознании Автора, словно „диктует пароль” для открытия философско-эстетического дискурса в художественно-„разговорной” среде, участвует в процессе текстообразования, „подсказывает” свои ожидания, задает вопросы, на которые Автор „отвечает” новыми вопросами. Этот интерактивно-интеррогативный обмен приводитв движение мощный разговорный круговорот, „вращающий” как текстовое, так и внетекстовое пространство, одновременно сопровождаемые и воссоздаваемые гротескной артистической  манерой выражения.

Ключевые слова: коммуникация, разговорность, художественность, когнитивность, прагматика, гротеск, Автор, Читатель

The communicative dynamic of the conversational "element" of a literary text is triggered within the complex interaction of a number of linguistic, meta-linguistic and non-linguistic elements. The character of the Reader, "embossed" on the mind of the author, as if "reveals the secret" for the sublimation of the philosophical and aesthetic discourse out of the "conversational" environment, it takes part in text creation, suggests its  expectations, asks queries, answered by the author by way of new questions... This interactive and interrogative exchange brings to motion the powerful conversational circle that "spins" the area of the text and of the non-text, both accompanied and brought to life by the grotesque literary expression.

Keywords: communication, conversation, artistry, cognition, pragmatics, grotesque, Author, Reader

 

1.0. Разговорный язык – текстуальный „стержень”,текстуальная „рампа” и генератор эстетики в художественном высказывании

1.1. Диалог – это разговор, а разговор возникает и формируется в разговорной сфере языка, „снабжающей” вербальное общение материалом для выражения серий речевых актов. Катализатором диалога является множество коммуникативных стимулов.

Перед тем как выделить „заслуги” разговорного языка, и в частности, его гротескного перевоплощения, для внесения разнообразия и обогащения ментального диалогического пространства, в котором движутся Автор и Читатель, мы хотели бы подчеркнуть вклад Т. Милевского в изучение роли речевых актов в лингвистике. Закладывая основы прагмалингвистики в 50-ые годы прошлого века, он выделяет речевой акт как важнейший предмет языковедения: „Każdaszerzejrozbudowanateorialingwistycznastanąć musiwobecproblemuzaklasyfikowaniajęzykadotejczyinnejkategoriizjawisk. Punktem wyjścia musi tu być analiza pełnego aktu mowy, w którym ktoś kogoś o czymś powiadamia.Tak pojęty akt mowy jest jednością i dlatego jako całość winien być przedmiotem jednej nauki, tj. językoznawstwa, które nie może ograniczyć się do rozpatrywania tylko jakiegoś jednego aspektu mowy”.(„Любая хорошо развитая лингвистическая теория должна встать лицом к лицу к проблеме классификации языка по отношению к той или иной категории явлений. Исходным пунктом должен быть анализ полного речевого акта, посредством которого кто-либо сообщает что-либо кому-либо. Воспринимаемый таким образом речевой акт является единством и поэтому, как единое целое, должен быть предметом одной науки, т.е. языковедения, что нельзя ограничить лишь анализом одного единственного аспекта говорения” [по Kiklewicz2004: 5]. (Здесь и далее перевод мой – Д. Х.).

1.2. Ссылаясь на утверждение П. Робена (P. Roben), Ал. Киклевич подчеркивает, чтопонятие „средний”, стандартный язык, который для многих лингвистов представляет единственный описательный объект, - это научная абстракция. На самом деле существуют только стили, социолекты или „техники говорения”, с тем уточнением, что степень стилистической маркированности языковых единиц разная [Kiklewicz2004: 252]. 

А. Фурдал придерживается широкого понимания разговорного языка и определяет его как „разговорный устный культурный язык”(‘język potoczny mówiony kulturalny’) [Furdal 2000: 139–144]. Разговорный язык – это фундамент всех мировых языков и точкой отсчета для описания внутренней дифференциации отдельных этнических языков. Двигаясь в его сфере, мы всегда можем сослаться на свое языковое чутье.

Соотношение устный язык – разговорный язык в семантико-функциональном аспекте имеет не оппозитивный, а скорее субститутивно-комплементарный характер. Основное различие данных двух языковых проявлений сводится к их форме бытования– устный язык обслуживает устную коммуникацию, а разговорный – и устную, и письменную. Второе различие таксономическое: разговорный язык представляет неофициальный вариант устного языка. Здесь, конечно, всплывает терминологическая „туманность” бинома язык – стиль: с одной стороны, мы оперируем термином „разговорный стиль” в качестве подсистемной неофициальной разновидности устного языка, с другой стороны, однако, не следует приравнивать разговорное проявление языка, называя его „стилем”, к другим стилям – его производным, для которых разговорный слой – матрица и „сырьевая база” (депо)[1]. Ввиду терминологического „синкретизма”, для означения  разговорного направления языка в настоящем исследовании будут использованы как взаимозаменяемые оба термина – язык и стиль.  

1.3. А.иП. Вежбицкиеподчеркивают кардинальную роль  разговорного языка для поддержки и обновления письменного языка: „Tolerancja wobec ekspansji „mówioności” wjęzykupisanymjesttolerancją wobecpostępu.” („Толерантность к экспансии „разговорности” в письменый язык – это толерантность к прогрессу”) [Wierzbicka, Wierzbicki1968: 17]. Устный язык, который в большой степени, хоть и не полностью, совпадает с разговорным, является основным фактором и барометром не только для взаимного понимания в коммуникативном плане, но и для обогащения и совершенствования  письменного языка:  „Awięcistnieją dwastopniewtajemniczeniawsztukę porozumiewaniasię. Piеrwszy stopień to opanowanie języka pisanego, „drugiego języka”, to umiеjętność przekładu mówienia na język, którym można się wypowiadać bez pomagania sobie palcem, kontekstem sytuacyjnym i intonacją. Drugi stopień to udoskonalanie, ożywianie, uwspółcześnianie pisania przez wtórne wykorzystywanie bogactwa języka mówionego”.(„Следовательно, существуют две степени посвящения в искусство общения и понимания. Первая степень – это овладение письменным языком, „вторым языком”, умение переводить говорение на язык, который может выражаться без помощи жестов, ситуационного контекста и интонации. Вторая степень – это совершенствование, освежение, модернизация письменного языка путем вторичного использования устного языка”.) [Wierzbicka, Wierzbicki1968: 17–18].

Разговорный язык в поле художественной литературы эстетизируется, приобретает высокую эстетическую ценность, но это не делает его менее разговорным, как и его „разговорность” не делает художественную литературу менее художественной. Напротив, от их интеграции и взаимной индукции рождается настоящая, „самородная” эстетика. Разговорный язык наиболее рельефно иллюстрирует эффективность функционального „триумвирата” в тексте (тройного   сочетания репрезентативной, экспрессивной и импрессивной функций) и выделяет роль адресата/Читателя в воссоздании и досотворении  гротескной образности. Разговорный язык подпитывает гротеск, а он, со своей стороны, дает ему новый толчок, делает его более гибким и динамизирует его.

2.0. Разговорный язык – стилистический субстрат и деривационная база для остальных стилей

Антрополого-лингвистическая концепция стиля Е.Бартминьского ставит в центр стилистической панорамы разговорный стиль (stylpotoczny – польск.), воспринимаемый как источник ифундаментальная матрица,подпитывающая остальные стили. В деривационной теории польского ученого разговорный стиль исполняет роль инварианта, универсального стилевого прототипа относительно своих производных. О его доминантной культурологической позиции свидетельствуют следующие особенности:

  • 1. имеет непосредственное отношение к элементарным нуждам человека и общности;
  • 2. содержит запись первичных и основных элементов человеческого мира;
  • 3. содержит наиболее устойчивые структуры человеческого восприятия действительности и человеческого мышления;
  • 4. играет роль интерпретанта остальных языковых стилей – когда мы хотим передать своими словами („проще говоря”, „иными словами”, „вкратце”) специализированный в стилистическом отношении текст [Бартминьский 1991: 15].

К этим характеристикам мы хотели бы добавить и его социативно-интегративную природу, его динамичный и метаморфический характер. Следовательно, разговорный стиль как протостиль словно содержит в „эмбриональном” виде все остальные стили. Это возможно, благодаря языковой картине мира (potocznyobraz świata– польск.)в ее „разговорном” перевоплощениии с типичными ее квалификациями: эмпиричностью и утилитарностью, диалогичностью и интегральным взаимопониманием, солидарностью, рационалностью и экстатичностью, а также гетерогенностью и релятивизмом. Эти на первый взгляд антиномические векторы не только не мешают пониманию, но даже обусловливают и стимулируют его. „Понимание”, заложенное в „разговорном стиле” как стилистический центр, пресуппонировано в глубинном слое языка. Именно оно порождает и предопределяет стилистическую дифференциацию. Это объясняет динамичную стилевую интеракцию и непостоянный коннотативный статус лексем. Коммуникативная цель сообщения, как языковой отпечаток нашего опыта в усвоении окружающего нас мира, „предсказывает” стилистический облик производимого текста.

3.0. Разговорно-художественный язык В. Гомбровича как носитель и проводник гротескной образности

Гротеск вносит разнообразие в выразительный и „изобразительный” потенциал разговорной платформы художественного стиля. На его территории встречаются на первый взгляд несовместимые стили, чтобы проявитьсвои интерактивные способности и посредством гротескной образности влить новую струю в развитие разговорного языка.

– Dlatego, że wielkim poetą był! – powiedził Wałkiewicz, uczniowie wycinali scyzorykiem ławki albo robili małe kułeczki z papieru, najmniejsze, jak mogli, i wrzucali je do kałamarza. Był to niby staw i ryby  w stawie, więc też łowili je na wędkę z włosa, ale nie udawało się, papier nie chciał chwytać. [...] Dla-cze-go, dla-cze-go, dla-cze-go, Sło-wac-ki, Sło-wac-ki, Sło-wac-ki, wac-ki, wac-ki, Wa-cek, Wa-cek-Sło-wac-ki-i-musz-ka-pchła. (Потому что он был большим поэтом! – сказал Валкевич, а ученики долбили ножиком свои парты или делали маленькие шарики из бумаги, столь маленькие, что меньше было некуда, и метили в чернильницы. Они походили на озера с рыбами, значит, ловили их удочкой из волоска, да что-то не получалось, бумага не клевала. [...] По-че--му, по-че--му, по-че--му, Сло-вац-ки, Сло-вац-ки, вац-ки,  вац-ки, Ва-цек, Ва-цек-Сло-вац-ки-и-мош-ка-и-бло-ха) (F, s. 46).

Ситуативный оксюморон, полученный посредством сочетания высокопарного клише, которое по литературной традиции оставляет отметины на великих творцах (и которое дети повторяют до потери сознания, чтобы „заслужить” учительского благоволения), и „приземленных” действий учеников, свидетельствующих об их невнимании и забаве, дополняется стилистическим оксиморонным сочетанием стереотипного литературного стиля и разговорно-фамильярной „деструктивности”. Оно превращается в иронию ригористической стилевой специфики. Сравнение и метафора, срывающие „высшее” в „низшее”, словно предвещают разговорную стихию как вербальную декомпозицию, освобождающую ассоциативный механизм, который через свою дейктическую доминанту снимает семантико-прагматические и стилистические иерархии, сближает полюса и выравнивает бытийности. Вопросительная частица почему, в свою очередь тоже силабически расчлененная, выступает как мост к этому переходу, а пустая патетика номиналии Словацки „струится”из дерзко ассоциативного словообразовательного коктейля, чьи семантические отсылки обнаруживают следы пустословия (Wa-cek напоминает wata (вата – что-то без содержания, только для набивки, а Sło-wac-ki напоминает и słowo, и wata, т.е. пустое слово). 

3.1. Разговорный язык – откровение, „золотой прииск” и „изобразительная” стихия для гротеска. Фальшивые нотки и лицемерие в мышлении и поведении, отраженные в разговорном „паноптикуме” польского писателя, подвергнуты гротескной обработке и скрывают иронию как непонимания роли самого гротеска, так и генеративной способности самого языка. Разговорное проявление языка в качестве праисточника стилей превращается под „управлением” автора в ирониюаккуратной стилевой диструбуции, стилевых разновидностей.

Обособленные (Специализированные) стили, прижатые в „своих обязательных формах”, являются ироническими экспонентами унифицирующей и „формултимативной” тенденции в языке, атакуемой гротеском безотказным оружием разговорной речи. Так как разговорный язык „порождает” стили, стили в свою очередь могут „вернуться” в разговорный язык, переплавиться в нем – обнаруживая его космические измерения. В эстетическом пространстве литературного слова, как стилизация и сублимация разговорного языка, разговаривая друг с другом, авторские персонажи, с одной стороны, и Автор и Читатель, с другой, начинают „кружиться” в динамичном обмене стилями под знаком вездесущей „разговорности”. Таким образом выделяется омнипотентная первичность и результативность разговорного языка. Анализируя роль языка для создания картины мира в поэме Збигнева Беньковского Wstędo poetyki (Введение в поэтику), Т. Добжиньска подчеркивает коварную мощь языка, который очаровывает человека, увлекая его в преследование предопределенных слов, „порабощающих” его, вырывая из мира и загоняя в вечный конфликт с универсумом:

„To bluźniercze zapamiętanie, z jakim jedne słowa pociągają za sobą szeregi innych słów uwydatnia dominację żywiołu językowego nad światem realnym. Litania wpleciona w poemat Bieńkowskiego jest wyrazem ambiwalentnych uczuć: z jednej strony zachwytu nad mocą słowa, z drugiej – przerażenia przepastną głębią świadomości językowej, izolującej człowieka od świata” („Это богохульное самозабвение, с которым одни слова увлекают за собой целые потоки других слов, выделяет господство языковой стихии над реальным миром. Литания, вплетенная в поэму Беньковского, является выражением амбивалентных чувств: с одной стороны, восторга от могущества слова, а, с другой, – ужаса от бездны языкового сознания, отрывающего человека от мира”.) [Dobrzyńska1988: 366].Слова польского исследователя словно комментируют и идейный профиль художественно-философского творчества В. Гомбровича. Но писатель не пропадает в эту бездну, благодаря витальной разговорной силы гротеска и прежде всего – его оксиморонного алгоритма, который восстанавливает как космический, так и экзистенциальный баланс путем ритмического согласования  крайностей[2]:

Już nie czułby się tylko Ojcem, lecz Ojcem i zarazem Synem: i nie pisałby tylko jako mądry, subtelny, dojrzały, lecz raczej jako Mądry wciąż ogłupiany, Subtelny bez wytchnienia brutalizowany i Dorosły nieustanie odmładzany. I jesliby, odchodząc od biurka, spotkał przypadkiem młodzieńca albo półinteligenta, już nie klepałby ich protekcjonalnie, dydaktycznie i pedagogicznie po ramieniu, lecz raczej w świętym drżeniu zacząłby jęczeć i ryczeć, a może nawet padłby na kolana! (Здесь и далее подчеркивания мои – Д. Х.) (И больше не чувствовал бы себя только Отцом, а Отцом и вместе с тем Сыном: и не писал бы только как умный, чуткий, зрелый, а скорее как Умный, постоянно одурачиваемый, Чуткий, неутомимо брутализируемый и Взрослый, непрестанно омолаживаемый. И если, вставая из-за письменного стола, встретит молодого человека или полуинтеллигента, уже не будет похлопывать его покровительственно, дидактически и педагогически по плечу, а скорее в святом трепете начнет выть и реветь, даже на колени упадет!) (F, s. 91).

Автор антиномически концептуализирует себя в 3 лице как человек пера со всей его неизбежной зависимостью от Формы[3], которая поджидает его отовсюду и сковывает даже его полярные перевоплощения. Спасение свободного духа – в переходной зоне между двумя Формами (одна из которых вдохновляющая и все еще не застывшая), визуализированной в оксюморонной структуре, а ее эстетика готовит и обеспечивает трансценденцию формальных конструктов и их превращение в над-Формальные сверхбытийности. 

3.2. Разговорный язык как наиболее благодатная почва для гротескных операций (он самый гибкий, пластичный, свободный, креативный, инвентивный и антидогматический), становится панацеей для боли человека от психического сотрясения, причиненного неизбежной антиномией человек - мир. Гротеск „спасает” человека от мира, потом возвращает его в мир путем его возвышения в другой – ирреальный, но на самом деле „более реальный”, чем реальный, мир и посредством интеграции между двумя мирами обеспечивает ему обогащенную, новую реальность, в которой его присутствие не только адекватно, естественно, но и креативно. Более того, путем трансцендентного переноса гротеск возвращает мир человеку, а путем игровой эстетики делает его „владетелем” и мира, и языка.

4.0. Разговорный язык как „лакмус” для семантической креативности индивида

4.1. Разговорный „облик” языка наиболее ярко отражает и на практикe„проверяет” солидность психолингвистической теории А.А. Залевской, согласно которой значение слова в человеческом лексиконе идентифицируется лишь после его включения во внутренний поликодовый гипертекст, представляющий мультимодальный продукт в результате переработки разнородного познавательного и коммуникативного опыта (Залевская 2012: http://gisap.eu/ru/node/12631). Естественный семиозис и сети эмоционально-аксиологически маркированного знания находятся в ко-референтной зависимости. Двойственная жизнь вербального значения (в социуме и в ментальном лексиконе) помагает индивидууму заглянуть за пределы слова,идентифицировать и претворить картину мира, которая путем соответствующей организации и навигации может быть интерпретирована как живой поликодовый гипертекст, без которого невозможны и понимание, и согласие. Скрытое за словом представляет собой функциональную динамическую систему, а фон на самом деле –это идентифицирующий контекст, напоминающий голограмму картины мира. Слово генерирует значение, именно благодаря присутствию этого фона. Русская исследовательница с полным основанием констатирует, что термин „экстралингвистическое знание” слишком сужен и выдает игнорирование специфики знания-переживания, т.е. живого, онтологического знания [там же]. Тело и разум в постоянном взаимодействии, следовательно знание „распределяется” между сенсорикой и интеллектом как комплементарные механизмы [Залевская 2013: http://gisap.eu/ru/node/29004]. Мы даже задались бы вопросом, оправдано ли существование термина „экстралингвистическое знание”, если он возводит искусственную преграду между лингвистическим и „нелингвистическим” знанием. В сущности, так называемое внеязыковое знание представляет динамичную креолизацию из различных компонентов человеческой психики (внушительную долю которой занимает язык), принимающей и излучающей перманентное познание и усвоение внешнего мира со стороны индивида.

4.2. Когнитивная теория о значении слова тоже подтверждает эти наблюдения. Слово не семантический „контейнер” определенной емкости, а его значение есть динамическая структура, варьирующая в зависимости от ее непостоянного места в сложной сети поливалентных векторов, соединяющих интра- и интерсмыслово целые концептуальные констелляции. Значение – ментальный феномен, который следует описывать инструментарием когнитивното претворения. У семантики не модулярный [Myszyński 1988: 31], а моделирующий характер, потому что у нее нет определенных, зафиксированных границ. Как отмечает польский лингвист З. Мушиньский, семантическая структура языка не универсальна, а зависима от процессов концептуализации, от социального и индивидуального опыта пользователя языка, как и от специфики образотворчества [Myszyński 1988: 31]. А образотворчество, со своей стороны, – это способность „создавать портрет” одного и того же события (сцены, ситуации) с помощью альтернативных средств; это естественная способность человека „сковывать” альтернативные рамки значения [по Myszyński 1988: 31]. Сам способ концептуализирования мира, как и занятие позиции относительно него, имеет семантические, стилистические и прагматические основания. Эти процессы, однако, неспециализированны, они не формируют какой бы то ни было гармонической целости и даже содержат противоречивые элементы. Кроме того, значение не есть исключительная „привилегия” слова, оно рождается в отношениях между словами, приобретая пространственные измерения. В. Гомбрович отражает цепную семантизацию словесного континуума с помощью решающей роли повторения: „Jedno słowo wywołuje drugie... jedna sytuacja inną... nieraz jakiś szczegół pęcznieje, albo przez powtarzanie, zdania nabierają niezmiernego znaczenia” („Одно слово вызывает другое... одна ситуация – другую... часто какая-то подробность набухает, или путем повторения предложения приобретают неизмеримое значение”)  [Wstępdo Ś Trans-Atlantyk.  Ślub, 1957: 127].  

4.3. Кроме того, нет более или менее важных значений  – все они равноценны. Деиерархизации значений в семантической интерференции между концептами в гротескном изображении сопутствует или скорее всего предшествует, „инцидентная” пере-иерархизация сем в семантическом реестре данной единицы, вследствие чего в качестве доминантной (в данном случае) выделяется та или иная сема в зависимости от коммуникативной цели. Так некое якобы маловажное, забытое или пренебрегаемое значение всплывает на поверхность и становится решающим для смысловой идентификации текста, для адекватного толкования и восприятия его посланий. Эмблематичными в писательском деле Гомбровича являются лексемы gębа (грубо – ‘рот, губы, полость рта; речь; лицо, щека’) и pupа (детское – 'попа, попка'), которые есть просто субституты и метаморфозы Формы:

[...] bo dokądże miałem uciekać, w tył, naprzód, w prawo czy w lewo, przed własną swoją gębą, pupą? Milcz, milcz, nie ma ucieczki! Noc zadecyduje. ([...] потому что, куда бы мне удалось убежать, назад, вперед, направо или налево, от своей морды и от попы своей? Замолчи, замолчи, спасения нету! Ночь решит.) (F, s.178).

Эти подчеркнуто разговорные лексемы будто „забывают” на  некоторое время свое словарное значение, чтобы воскресить семы ‘представительность’, ‘лицевая, внешняя сторона, поверхность, внешность’ – как отражение (зеркало) чужих  влияний и ожиданий – (относительно gę), и ‘инфантильность, беспомощность, восприимчивость к влиянию, покорство, трогательно-умилительная фамильярность  (относительноpupа). Пользуясь эстетической „палитрой” гротеска – метафорой, динамичными и разносторонними пространственно-падежными координатами, писатель транс-семантизирует эти лексемы как символы о-Формления, как отпечатки чужой-своей Формы-тюрьмы,  автоФормы, подсказанной и навязанной окружением, от которой не можешь избавиться. Риторический вопрос и экспрессивные волетивы дополняют их функцию Формальной „метки” на псевдоидентичности индивидуума.

Księżyc wypływał zza chmur, lecz nie był to księżyc, tylko pupa. Pupa niezmiernych rozmiarów nad wierzchołkami drzew. Dziеcięca pupa nad światem. I pupa. I nic, tylko pupa. Tam oni przywalający się w pupie, a tu pupa. Listki na krzakach drżące pod lekkim powiewem. I pupa.  (Луна всплывала из-за облаков, но это была не луна, а попа. Попа невиданных размеров над верхушками деревьев. Детская попа над миром. И попа. И ничего другого, только попа. Там те колошматили друг друга по попе, а здесь попа. Листики кустов, подрагивающие от легкого дуновения. И попа) (F, s. 277).

Метафорический, ситуативно-пространственный и семантико-стилистический  оксюмороны „прослеживают” разрастание pupaи ее трансформацию в космическое тело. Ее универсализирование и „узурпирование абсолютной власти” над миром (подчеркнутое посредством негации) субстантивирует и фокусирует нашу Формальную Голгофу (словно олицетворенную словом pupa). Эта самая незначительная часть человеческого  тела, которую обычно связываем с наказанием (а Формальные зависимость и связь – наше экзистенциальное наказание), становится соматическим символом Формы, перед которой и природа бессильна. Рефреничные секвенции pupaиллюстрируют ее всеохватное владычество. Метонимический „вызов” (pars pro toto)  индивидуума посредством pupaсвидетельствует о драме  идентичности, и точнее – о невозможной идентичности, чьи суррогаты варьируют в Междуформии социума. 

Внутрисемантическая оппозитивность лексемы до степени энантиосемии  продолжает диссоциировать семы до омонимии, даже пространственно-ситуативно выделенной с помощью контрарной симметрии (омонимичного параллелизма), которая в гротескном изображении вторично синонимизируется – депрециативная конкретная человеческая „попа” сочленяется с космической „Попой”, идентифицируя ее как свой дериват, чтобы завладеть миром и с высоты  своей „канонизации” отправлять свои Формальные императивы. 

4.4. Гротескная архитектоника творчества Гомбровича, требуя  „элитарной” рецепции, т.е. высоко интеллигентных, утонченных и эрудированных читателей, отражает эгалитарный принцип семогенеза и холистическую конфигурацию значения. Гротеск „визуализирует” ведущую роль метонимии, которая замещает не только понятия, не только отдельные семы в семантическом диапазоне языковой единицы, но и другие слова, с которыми сочетается в ассоциативном плане[4]. В гротескной образности кореференция между языком и человеком примиряет„владение” языком со стороны човека с „владением” человеком со стороны языка, несмотря на то, что, как утверждает А. Пайджиньска, в принципе второе берет верх.„[...] język jest wprawdzie tworem ludzi, jest przez nich nieustannie stwarzany, lecz cechuje go tendencja alienacyjna i w konsekwencji się zdarza, że nie tyle człowiek włada językiem, ile język – człowiekiem”.(„[...] „язык действительно - произведение людей и непрерывно сотворяем ими, но помечен  алиенационной тенденцией. В конечном итоге оказывается, что не столь человек владеет языком, сколь язык владеет человеком.”) [Pajdzińska 1988: 348]. Но гротеск превращает эту „гегемонию” в философско-эстетический „козырь” в руках производителя речи и хотя бы играючи берет ее в свои руки. Покоренный языком, он становится его креативным „импресарио”.

Революционно-подрывная стилистика, детонирующая языковой этикет посредством демонстративных спотыканий, нечленораздельных артикуляций, каскадов неологизмов, синтактической эквилибристики, эпаналептичных повторений, сплошного дейксиса – все это и ряд других инноваций делают „разговорный” язык В. Гомбровича бунтарски эвристическим. Эта „варварская” эстетика извлекает его архетипную непереходность, свежесть и упругость. Писатель словно обнажает первичный инстинкт языковой материи, поддерживающий наше существование, а кажущуюся нашу „слабость” превращает в силу[5].   

По отношению к языку писатель пропагандирует позицию „грешника”, но грешника-открывателя, грешника-демиурга: „Każdemumożesię zdarzyć omylkawpisaniu, nawetgramatyczna, nawetortograficzna[...]. Natomiast pisarz, który w wysłowieniu nie chce być zanadto nieskazitelny, może pozwolić sobie na wiele potknięć i nikt go za to nie pociągnie do odpowiedzialności. A zatem pisarz musi dbać nie tylko o język, ale przede wszystkim o znalezienie odpowiedniego stosunku do języka” („Каждый может допустить описку, даже грамматическую ошибку, даже орфографическую [...].Но писатель, который не хочет быть слишком безукоризненным, может позволить себе множество спотыканий, и никто не подведет его под ответственность за это. То есть, писатель должен не только заботиться об языке, но в первую очредь найти  подходящее отношение к нему”) [Dz ‘53’, 107].

4.5. Язык является и угрозой для человека, но сам язык  тоже находится под угрозой – людей, нивелирующих его и злоупотребляющих им, в попытках обмануть себя, что он „у них в руках” и что они располагают им. В. Гомбрович спасает его гротескными открытиями, которые ему щедро предлагает разговорная „пластика”.Языковая „диктатура” неизбежна, но с силой и магией гротеска она словно сливается с духом своего производителя, либерализуется и играючи де-формализуется – посредством артистической свободы разговорного слова.   

5.0. Языковая ревитализация архетипа – стимул для консолидирующей разговорности литературного общения.

5.1. Разговорный язык, как наилучшая иллюстрация языковой картины мира (ЯКМ), представляет синкретическое единство и сложную конфигурацию прототипов, стереотипов и архетипов, к которым можем добавить и идиотипы[6].

Прототип - идеальный представитель данной категории, который выглядит самым типичным для нее. Близко к этому понятию понятие архетип. Как элементы коллективного бессознательного, архетипы являются психологическими репрезентациями неизбежных реакций на типичные положения и представляют поведенческие образцы. К. Височаньский называет их перепрототипами по отношению к прототипам [Wysoczański: 84].

Стереотипы – продукт и носитель культуры. Создатель понятия В. Липпман (W. Lippman) определяет его как односторонний, частичный и схематический образ в человеческом сознании, касающийся какого-либо общественного явления, и вместе с тем – оценки этого явления [по Wysoczański: 85]. Стереотипы – это фокусы нашей общественно профилированной принадлежности, они обеспечивают наше коммуникативное продвижение и нашу речевую оперативность в человеческой среде, но в то же время выдают унифицирующее „угнетение” Формы, которое вызывает контрареакцию самозащиты посредством идиотипа или инвентивно-креативного моделирования архетипа, преображающего его в идиотип.

5.2. Путем использования архетипных структур в гротескной образности В. Гомбрович создает свои уникальные идиотип и идиолект, уничтожающие ментальные и языковые „метастазы” стереотипа. Польский писатель делает философско-эстетическую попытку одолеть сплошной паралич антропологического потенциала, организуя лингвистическую экспедицию по архетипным маршрутам. Поражения, наносимые цивилизационной моделью, компенсируются путем переоткрытия архетипа. Архетипный субстрат языка – это коммуникативная платформа, а языковая инициация посредством омнивалентной универсальной лексемы Bergв романе Космос превращается в барометр для нарастающей разговорности в коммуникативном тандеме Витольд – Леон. Ее разговорные энергии актуализируют и иллюстрируют нашу генетическую связь с архетипом; играют роль ключа к нашей архетипной ретро- и интроспекции. Этот „пароль” для доступа и единения с Абсолютом, „аглутинирущий” всевозможные вербальные сегменты для космозвучия (космобиоза – по модели симбиоза), усиливает разговорное сцепление между коммуникантами, отвергая Формальное тиранство и обнажая наши архетипные корни[7]:

  • – Słowo honoru, racja fizyka, pan myśli o tych tam zabawusium mojum na obrusie, na oczach płowicy? Dyskretnie, jak przystało, żeby skandałów mnie nie robiono? Tylko, że ona nie wie...
  • – Co?
  • – Że to berg. Bergowanie moje bembergiem moim z całą bembergowatością bemberga mojego! [...]
  • Ale zaraz zatrząsł się od śmiechu wewnętrznego, zdawało się, że spuchł od tego śmiechu: – Ha, ha, ha, owszem racja, bergowanie bergiem podwójne i potrójne, specyfikalnym systemem pocichumberg i dyskretumberg o każdej porze dnia i nocy, a najchętniej przy stole jadalno-familijnym, podbembergowywanie sobie pod okiem żonusium i córkusium! Berg! Berg! (K, 106–107).
  • ( Честное слово, слово физика, вы думаете об этих забавушум мойум на кухонной скатерти на глазах у моей половинки? Сдержанно, как положено, чтобы не закатывали мне скандалы? Только она не знает...
  • – Что?
  • – Что это берг. Мое бергование с бергом моим со всей  бемберговатостью моего бемберга! [...]
  • Но сразу разразился внутренним  смехом, выглядел так, словно  вздулся от этого смеха: – Ха, ха, ха, конечно, я прав, бергование с бергом двойное и тройное, со специфицированной системой тайненькомберга и сдержанномберга в любое время дня и ночи, а охотнее всего за семейным столом, подбемберговать сколько угодно на глазах у женушкушум и доченькушум! Берг! Берг!) 

Личная тайна героя (но уже разделенная со съемщиком) изолирует его от семейного и социального его окружения, сближает с чужим (нарратором как его двойником), чтобы выявить суть подлинной коммуникации. Эссенциальная семантемаBerg, функционирующая как заклинательная формула, похожа на квази- или антикоммуникативную единицу (как криптоним), но на самом деле она есть универсальный коммуникативный ключ, открывающий двери вселенской омнифонии. Эта посвящающая „аббревиатура” содержит латентный семантический оксиморон, сотканный из постыдно-сакрального эротического деяния Леона и герметически-омникоммуникативной функциональности. Произошедшее интимное событие в жизни героя, которое на первый взгляд блокирует „нормальную” коммуникацию, на самом деле предотвращает „проституирование” словами (выражение Эмиля Чорана), „обуявшее” каждодневное вербальное общение. Как пишет румынский философ, оно является взаимным унижением по пути триумфального обрушивания всех тайн, во главе с собственными [Чоран 2006]. 

Словообразовательные „вереницы”многоступенчатой неологической деривации в гротескной картине, латинские суффиксы, придающие наукообразную энигматичность лексемам, пространственно-падежные заигрывания и „пируэты” с производными на berg, повторяемость которых разрастается посредством денумеративных прилагательных, эксцентрических деминутивов и кульминирующих экспрессивов как междуметийные неологизмы, выстраивают разговорный паноптикум для сохранения „животворных” тайн...

Интерактивная разговорность в диалоге между героями переназывает вещи, чтобы снова их открыть или создать заново. Смывается граница между словом и предметом. Разговорной фактурой неологичного „полиптиха” В. Гомбрович в Космосе словно сотворяет  новую естественную историю, которая должна объединить в одну единственную многофазовую операцию то, что повседневный язык держит разделенным. Архетипы закодировали информацию о скрытых возможностях человеческой психики – огромный, неисчерпаемый материал изначальныго знания о лучших взаимосвязях между Богом, человеком и Космосом. Обнаружить в собственной психике этот материал посредством разговорной консистенции языка, пробудить его для новой жизни и интегрировать в сознании, означает положить конец  одиночеству индивидуума и дать ему возможность  вписаться в процесс вечного происхождеиня событий.

6.0. Роль текстуальной когезии и когеренции для разговорного колорита гротескной образности В. Гомбровича

Текст как семантический континуум представляет перманентную коммуникацию нарратора с Автором, Автора с самим собой, Автора с Читателем. Смыслогенез является и коммуникогенезом. Он представляет собой энергетически-коммуникативный обмен между значениями, вещами, субъектами... Этот обмен возможен благодаря когезивно-когерентной структуре текста.

Когезия – поверхностная спайка между языковыми единицами на семантико-синтаксическом уровне в соответствии с грамматическими нормами, а типичные средства для ее выражения – это субституция и эллипс.Когеренциябифункциональна: в широком смысле она имеет более глобальную и глубинную специфику, так как касается конфигурации предложений, связанных в тексте, и охватывает все виды грамматических (и даже аграмматических или антиграмматических) зависимостей и семантических отношений, т.е., что касается формально-грамматических средств для текстуального сцепления, она наслаивается на когезию, но дает преимущество семантическим структурам; в узком смысле она отщепляется от грамматической когезивности текста, чтобы выделить ее семантическую первооснову и указать конститутивные структуры понятийных и когнитивных связей, созданных в тексте. Когеренция – познавательный процесс. Она выражается во взаимном доступе понятий и отношений друг к другу, обеспечивает преемственность смыслов, порой даже против правил грамматической сочетаемости. Кореференция в текстуальном пространстве показывает, что мир текста не должен непременно соответствовать так называемому  „реальному”, т.е. установленному и общепринятому обществом, миру. Разговорная фактура Гомбровичева языка в гротескной панораме раскрывает эстетико-трансцендентную „реальность” художественного (фикционного) мира именно благодаря кореферентному смысловому синхрону и силе кореферентных связей. А термин „смысл” означает знание, которое активируется в тексте и передается путем выражений, употребленных в нем. Х. Ватер замечает, что „кoherencja może wystąpć tam, gdzie mamy do czynienia z brakiem spójności powierzchni”. („когеренция может появиться там, где отсутствует поверхностная спайка”) [Vater2009: 47]. Сама когеренция функционирует по реципрокному принципу – она составляет условие для адекватной концептуализации со стороны Читателя, для создания и поддержания коммуникативного тандема Автор – Читатель, но в то же время она не только особенность, которая однозначно принадлежит тексту, а конструкция Читателя, чьи интерпретативные и оценочные умения „сплетают” когерентность.

Когезия отнюдь не является облигаторной. Когезивные маркеры не обязательны и не достаточны для генерирования текстуальной структуры. Обязательны и достаточны когерентные связи, т.е. семантико-когнитивные зависимости между предложениями, вытекающие из смысла использованных выражений и видов референтных конъюнкций между фразами.

7.0 Дейксис в гротескной образности – репрезентат и стимул разговорности

Обширный референциальный и функциональный диапазон дейктиков[8] был блестяще представлен Ю.Д. Апресяном, который включаетв состав данной категории богатый набор языковых проявлений (лексических, грамматических и коммуникативных) и связывает ее с другими фундаментальными свойствами семантической системы языка, относящимися к понятию „наивная модель” мира. Русский ученый констатирует, что решающее значение имеет авторская точка зрения, которая может изменить способ восприятия пространства [Апресян 1986: 85]: „Рассмотрение дейктических элементов в составе лексических и грамматических значений позволяет сделать вывод, что язык не только антропоморфичен, но и, так сказать, автороморфичен, причем в гораздо большей степени, чем признается в настоящее время. Многое в нем пронизано авторской точкой зрения на рассматриваемые объекты, т.е. точкой зрения говорящего или наблюдателя, которого мыслит говорящий” [Апресян 1986: 92]. Автороморфическаяточка зрения как дейктогенный оператор „дейктирует” различные части  художественного пространства текста и увеличивает его разговорность. Гротеск как текстуальная мегадейктема побуждает Читателя разговаривать полифонично с Автором о „мелочах жизни” и „смысле существования”посредством эстетики, как прямого, так и имплицитного дейксиса. Омнидейктическая гротескная модель предлагает и омниразговорную платформу для коммуникации, которая осуществима благодаря дейктической рефлексии, уходящей корнями в наивную физику (термин Ю. Апресяна).Дейксогенез ведет свое начало от релятивизации времени и пространства, чей единственный ориентир – говорящий. Он является центром Вселенной и событий, фокусом, относительно которого располагает все существующее и происходящее. Его позиция решающая для конфигураций и отношений между предметами во времени-пространстве. И поскольку именно наивная физика, которая легла в основу языка, должна быть признана одной из самых глубинных лингвистических универсалий (см. Апресян 1986: 92), „разговорность” гротеска как дейктема приобретает универсальные измерения.Покидая границы национально-этнического, благодаря своему разговорному характеру она становится омникоммуникативной величиной с ярко выраженными смыслопорождающими и смыслокоординирующими функциями.

7.1. Местоимения,как прямые дейктические интенсификаторы, увеличивают градус и динамику коммуникации, потому что в поле зрения, общем для А и Ч[9], имеют место указанные, зафиксированные сознанием, предметы. Анафора и катафора тоже направляют внимание на предметы, которые еще не покинули сознание собеседников. Посредством дейктика Ч напрямую „имплантируется” в поле А; отождествляется с литературными героями и ситуациями.Может быть, на первый взгляд вопросительные и неопределенные местоимения трудно определить как дейктические, но латентно они таковы. Эти местоимения словно бросают вызов сознанию и катализируют его, заставляют его работать более интенсивно, профилировать определенные сегменты и отделить их от множества.

 – Naukowczuniu – mówił z wolna – zwierzże mi, proszę zwierzże memu śnieżno dziewiczemu łonu jak ty z tym naukowym przygotowaniem będziesz or-ga-ni-zo-wał, w jaki deseń, pytam, jak, jak ty to tam z tamym do czego, pytam, jak z czym i po co i ku czemu i gdzie, jak ty, pytam, to z tym, tamto z tamtym, owo z owym, gwoli czemu, jak... [...] – Co ty wiesz?! – wybuchnął gorzko. [...] myślę i myślę... odkąd z banku wyszedłem nic tylko myślę, mnie głowa pęka od myślenia, co ty tam, czego ty tam, co tam tobie do...daj spokój, daj spokój

(– Исследователечек мой – говорил он медленно, – доверься мне, давай, доверь снежно-девичьим коленям моим, как ты с этой научной подготовкой ор-га-ни-зу-ешь, каким образом, спрашиваю, как,  как ты с этим там к тому о том, спрашиваю, как чем  и для чего к чему что и где, как ты, спрашиваю, это с этим, то с тем, ради чего, как... [...] – Да что ты знаешь?! – вспыхнул горько. [...] думаю и думаю... с тех пор как бросил банк... ничего... только думаю, голова раскалывается от размышления, да что ж там, о чем же там, для чего тебе ... ох, оставь, оставь!) (K, 39)

Амплификация и эскалация местоименной дейктики, подпитываемой и падежно-пространственными ориентирами, строит каркас гротескного изображения, увеличивая разговорность в диалоге между героями. На вид прямой прономинальный дейксис играет роль медиума, транслятора и эвфемизатора по отношению к подлинному, имплицитному дейксису, который фактически указывает на глубоко интимный, конфузный акт Леона. Именно благодаря наглядной разговорности коммуникативного послания нет опасности непонимания и недоразумения между партнерами. Иронический деминутив, интеррогативы, многочисленные эллипсы, междометия, повторение, иллюстрирующее напряженный и процессуально-длительный характер действия (также как и репетитивные параллелизмы), метатекстовые операторы составляют рельефный, непрямой дейктический „антураж” дейктической арматуры. Семантическая криптосхема Леона превращается в развернутую коммуникативную платформу для плодотворного общения с нарратором, а посредством него и с трансцендентным космическим пространством. 

7.2. Девербативы (Nominaactionis) в качестве дейкторов функционируют как эллипсы-заместители целых предложений и латентно выполняют дейктические функции.

Рассматриваяотглагольные имена как продукт семантической деривации в контексте актуализации пропозиционального содержания слова, В. Ли констатирует, что смысловые операции над актантной рамкой приводят к формированию новых производных значений в пределах заданного семантического континуума. В результате преобразования семантико-синтаксических отношений между актантами образуется новая содержательная единица в пределах единого когнитивно-пропозиционального пространства (поля) [Ли 2013:http://gisap.eu/ru/node/28828 ].

„В группе отглагольных имен (имен ситуаций) по мере понижения степени вербогенности, т.е. степени влияния глагольного значения на семантическую структуру отглагольных имен, на передний план выдвигается предметное значение, прежде всего абстрактной предметности, не утрачивающей, однако, связи с категориальным значением глагольного слова вообще, что дало основание некоторым лингвистам говорить об «опредмеченном» действии как основном значении отглагольных существительных”. [Там же].

А. и П. Вежбицкие дают следующую примерную экспликацию отглагольного существительного: „Odkrycienowejmetody[...]= to, żeodkrytonową metodę [...]” („Открытие нового метода [...]= то, что был открыт новый метод [...]”) [Wierzbicka, Wierzbicki1968: 113]. Помимо экономности, сжатости и стройности речи, посредством этих предикативных компрессий достигается дейктическая субстантивация действия, которое становится более концентрированным и значимым, а наряду с этим приобретает номинальный характер как „капсулированная” вербальность и „экслибрис” Вселенной. Эти предикатно-аргументные миниатюры по „принципу матрешки” „вкладываются” в более емкую предикативно-аргументную конфигурацию, где выступают в роли некоторых из аргументов. Таким образом, предикативность течет по индукции, „плетя” вместе с этим  кореферентную сеть; она делает крупнее и глобализирует свой облик путем формального уподобления субстантиву, формируя компактные гротескные группы.  

[...wargi [...zarysem tego wypaczenia[...wraz popielniczką, siatką lóżka,   stuleniem rozchyleniem [...] ([...] губы [...] штрих этого искривления [...] вместе с пепельницей, с сеткой кровати, прикрытие и открытие [...]) (K, 45).    

Губы с их ритмическим прикрытием и открытием, поставленные в  параллельный ряд и объединенные с предметами (посредством падежно-пространственного комитативного инструментала (Творительного падежа)), демонстрируют космическую равнозначность вещей и отражают круговорот Вселенной с ее репродуктивной ритмикой, в которую вовлечен и человек.

7.3. Инфинитивы как модальные компендиумы и предикативные компрессии дейктируют состояние потенциальности. Оно тоже роднит их в какой-то мере с субстантивами и ситуирует их в одном ряду. Эссенциальная активность глагольных инфинитивных конструкций непрерывная, но действие в них скорее абстрактное, напоминая об относительной статике кругового движения, т.е. движения на месте, что тоже центрирует их как гротескные ядра. Они позволяют воспринимать действие как экзистенциально-всеохватное и обладают высокой разговорной ценностью, побуждая Ч к размышлению, а также стимулируют его диалог с А. По мнению С. Йодловского, инфинитив, в отличие от финитного глагола, представляющего действие как протекание (т.е. в темпоральной кинетике), является формой изоляции протекания, но все еще предметно необособленная и неидентифицированная: „[...] niejestwięcwścisłymznaczeniunazwą czynności; tojakbyimagintivus, wymieniającytok, aleniewaloryzującygologicznie(„[...] следовательно, не название действия в точном смысле слова, но какой-то имагинатив, называющий протекание, не оценивая его логически”) [Jodłowski2003: 36–37].  

Ha, teraz już wiedziałem, jak się zabrać do jej stylu! mogłem sobie zgowo, mentalnie nadziewać wszystkim, copopadnie, bełtać, drobić, mieszać, nie przebierając w środkach! Alespokojnie, spokojnie... (Ага, сейчас я уже знал,  как заняться ее стилем! И мог в себе, своим умом,  ментально пихать в нее  все, что мне попадется, и раскачивать, рубить, перемешивать, не гнушаясь средствами! Но спокойно, спокойно...) (F, 152).

8.0. Синтаксическая разговорность как гротескогенный функтор

Разговорный язык в синтаксическом плане является богатой „сырьевой базой” для гротескной образности. Характерные для него гиперфреквентные синкретические формы предиката (срв. польск. tego, рус. того: „ – Тетя Маша, а я вашу Галю... того...”[прим. по Kiklewicz2004: 260] – один из главных инструментов гротеска у В. Гомбровича.

8.1. Креативно-неполная синтаксическая картина у польского писателя (частые эквиваленты предложений, обрывочные и незаконченные фразы, эллипсы, богатое разнообразие экспрессивных маркеров, наличие прежде всего бессоюзной или сочинительной связи между предложениями) – неотъемлемая часть гротескного изображения. С одной стороны, она свидетельствует об ярко выраженной коммуникативности (симулирует наличие конситуации как  в устной речи), а с другой – рассчитывает на картинность своего гротескного изображения, которая дополняет недостающее в стандартной письменной речи. Разговорность в творчестве В. Гомбровича ближе всего к внутренней речи, которая, согласно Р. Ницоловой, служит генерированием мысли и строится на предметных, а не формальных связях [Ницолова 1984: 87]. Таков синтаксис спонтанной речи, которую писатель эксплицирует в своих прoизведениях, чтобы превратить разговорно-художественный дискурс в Антиформу.

8.2. В рамках глобально воспринимаемого синтаксиса М. Вишневский разграничивает две основные категории: предложения и непредложенческие высказывания. Основная разница между ними состоит в следующем: центр синтаксического целого, каким является предложение, маркирован финитной формой глагола или ее дистрибутивным эквивалентом (в простых предложениях), или же конструкция имеет два или больше центров с союзной связью, рекурентно вводящих структуры, организованные по такому же принципу (в сложных предложениях). Непредложенческие высказывания не коннотируют финитную фразу (польск. 'O cholera' 'Черт побери'), и в их диапазоне не появляется лексический показатель финитной фразы, коннотированной какой-то из их составляющих ('Już dawno po piątej' 'Долго после пяти (часов)'). [Wiśniewski 1994: 11–12]. Предложенческие эквиваленты (польск. równoważnikizdań) – промежуточное звено между двумя типами структурами – сильно напоминают эллипсы, но в отличие от них, в их составе нет выражений, обладающих пустой коннотацией, и они организованы вокруг нулевой финитной формы глагола, присутствующего имлицитно в контексте [Wiśniewski 1994: 138] (польск.–Ktokupił zeszyt? –Dziecko.; –Gdziedzieckokupiłozeszyt? –Wsklepie. (– Кто купил тетрадь? – Ребенок.; – Где ребенок купил тетрадь? – В магазине). Эллипсы – независимые от контекста (как определяет их М. Вишневский, вероятнее всего в чисто синтаксическом плане, потому что у них нет формальных связей с окружением) образования, чья финитная фраза, коннотированная их элементами, имеет пустую (не нулевую) реализацию, так как не повторяет составляющие ближайшей контекстуальной фразы [Wiśniewski 1994: 87] (польск.‘Matka pojechała do Krakowa. Ojciec (został, jest, siedzi) w domu)(‘Моя мать уехала в Краков. Мой отец (остался, –, сидит...) дома’). Так называемые М. Вишневским дополняющие высказывания (польск. wypowiedzeniadopowiedzeniowe) – несклоняемые, употребляемые самостоятельно выражения с пустой коннотацией, которые в составе конституированного синтаксического целого могут вступать в коннотативные отношения с другими языковыми единицами, которые, однако, никогда не коннотированы дополняющим высказывание конститутивным членом: (польск.– Pomożesz mi? – Dobra. Dobrze. E tam. Gdzie tam. Jak najbardziej.) (– Ты мне поможешь? –O,кей. Хорошо. Да уж. Куда там. С наибольшим удовольствием). [по Wiśniewski 1994: 120 –121]. Звательные высказывания (польск.wypowiedzeniawołaczowe) тоже представляют собой непредложенческие синтаксические целые, концентрированные в выражениях с пустой коннотацией. Их дистрибутивные доминанты допускают „сожительство” с другими языковыми выражениями, от которых могут требовать определенных грамматических форм (Janku. Dziecko(Drogie dziecko). Chodź, niech cię uściskam. Chłopcze. Warszawa jest stolicą Polski.) (Янек. Мальчик мой (Дорогой мальчик). Дай тебя обнять.Мальчик. Варшава – столица Польши). [по Wiśniewski 1994: 72, 83].

Междометные выражения (польск. wypowiedzenia wykrzyknikowe) также являются непредложенческими синтаксическими целыми, сосредоточенными на выражениях с пустой коннотацией, однако они не допускают возможности „сожительства” с другими языковыми единицами. Это отличает их как от звательных, так и от дополняющих высказываний (Ejże. Ba.Ja wiem, że tobie wszystko jedno. Ojej. Moja. Cholera. Znów się spóźnię. OJezus. Aleongłupi.) (Эй. E. Знаю, что тебе все равно. Ох. Моя. Черт побери. Опять опоздаю. О, Боже. Ну, и дурак же он.) [по Wiśniewski 1994: 73, 83].

Все представленные непредложенческие единицы, какими изобилует гротескное творчество В. Гомбровича, составляют яркую часть эмблематики разговорного языка и в той или иной степени его обогащают. Они также основное средство стилизации устной речи в рамках письменного текста. Их относительная или полная синтаксическая самостоятельность (самодостаточность) представляет собой языковой субстрат гротескного изображения и подсказывает, с одной стороны, его независимость и уникальность, а, с другой – нестандартные и необъятные ассоциативные возможности, которые роднят и объединяют в одном ритме и самые отдаленные в сознании бытийности. Такие структуры поддерживают коммуникативную температуру, интеракцию между А и Ч, потому что стимулируют познавательную активность Ч и его постоянную готовность к диалогу с А. Все это способствует адекватному толкованию гротеска. 

Zaleciało mieloną kawą, mały korytarzyk, sionka, schody drewniane, panowie na długo, a, studia, u nas spokój, cisza... na górze znów korytarz i kilka drzwi, dom był ciasny. (Повеяло ароматом молотого кофе, небольшой коридорчик, вестибюльчик, деревянные лестницы, господа надолго ли, аа, университет, у нас спокойствие, тишина... наверху опять коридор и несколько дверей, дом был тесным) (K, 8).

Коллажная техника ситуативно-синтаксического оксюморона в этом гротескном фрагменте включает равноценное перечисление эстетически выравненных бытийностей: субстантивов, предикативов, словосочетаний, эллипсов, междометий, диалогических отрывков (приведенные стилизованные высказывания как полуцитаты или квазицитаты), строящих гротескную композицию по дейктическому принципу, внушая гармоническое выравнивание вещей в универсуме, независимо от воли, претензий, амбиций и ожиданий индивидуума.

8.3. Перформативная тональность разговорно-гротескного синтаксиса

В то время как суждения представляют определенные состояния вещей, иллокуция „инструктирует” адресата, как ему можно понимать  это представление, или что же ему „делать”, „как поступать” с ним. Сами иллокутивные силы принадлежат скорее всего к сфере действия [по Wiertlewski1995: 49]. Поэтому они выходят из зоны грамматики и логики, подобно гротеску. В данном случае отнесение перформативности к прагматично ориентированному синтаксису или же полностью к прагматике как отдельной от синтаксологии дисциплины, на наш взгляд, нерелевантно, ввиду априорно прагматического профиля синтаксиса речи. „Performatywy to czasowniki, którym przypisuje się funkcja kreatywnа, gdyż otwarcie wyrażając intencję mówiącego „działają słowem”, „zmieniają stosunki w zastanej rzeczywistości” („Перформативы – это глаголы, которым приписывается креативная функция, так как, выражая открыто интенцию говорящего, они „действуют словами”, „меняют отношения в найденной, уже сложившейся действительности”) [Nowak2000: 20].Ярко выраженнная перформативность гротеска и, в частности, его разговорного рисунка, находит подтверждение в расширенной трактовке перформативности, о которой говорит И. Новак, т.е. о перформативном характере любого высказывания, в том числе и сообщительного, так как в глубинную структуру каждого предложения окунут  перформатив с подлежащим я и непрямым дополнением тебе, но он не всегда выступает на поверхности. Отсюда и перформативная интерпретация конструкций с невыраженными перформативами: спрашиваю, прошу, утверждаю, что...., которая расстилается на все коммуникативные типы предложений. [по Nowak2000: 21]. Констатация Р. Гжегорчиковой в максимальной степени распространяется и на гротескное изображение: „„[...] wypowiedź performatywna nie jest tylko komunikatem (przekazem informacji) [...] o pewnym stanie rzeczy, ale jest przez fakt wypowiedzenia stworzeniem nowego stanu rzeczy” („[...] перформативное высказывание не только коммуникат (передача информации) [...] относительно определенного состояния вещей, но фактом выговаривания есть создание нового состояния вещей”) [Grzegorczykowa, 1991a, 18] [по Nowak2000: 27]..

  • Pijak(wybucha)
  •  [...]
  • Msza ludzko ludzka, oddolna, poufna
  • Ciemna i ślepa, przyziemna i dzika
  • Której ja jestem kapłanem!
  • (gwałtowne i patetyczne gesty obu Kapłanów) (Ś, 155)
  • Пьяница (вспыхивает)
  • [...]
  • Литургия по-человечески человеческая, снизовая и свойская
  • Темная и слепая, приземная и дикая
  • Которой я Верховный жрец!
  • (резкие и патетичные жесты двух Жрецов)

Оксюмороническая конфигурация (По-человечески человеческая литургия, которую „служит” пьяница, провозгласивший себя ее жрецом) – подчеркнуто перформативная, благодаря серии метафорических прилагательных, тавтологии и кульминантному декларативу. Литургия приобретает плотско-человеческую фактуру, демонизируется, а Пьяница, который ищет свое отражение в себе подобных „игроках”, запутавшихся в сетях Формы, компенсаторно становится ее „властелином”.  

8.4. Повторение в гротеске как генератор разговорности

Одна и та же вещь, повторенная столько раз, оказывается не той же вещью[10]. Исключительно богатая палитра репетитивных вариантов на всех уровнях в текстах В. Гомбровича (фонетическом и фонологическом, морфологическом, лексическом, фразеологическом,  синтаксическом и стилистическом: парономазии, ономатопеи, симметрии, аналогии, параллелизмы, хиазмы, силлепсы, полиптоты, анафоры и катафоры, многочисленные, повторенные в разнообразных вариантах окказионализмы и неологизмы) очерчивает амбивалентность самого повторения у автора.

Повторение словно разбирает мир на части, чтобы выделить и испытать его космические и экзистенциальные возможности. Оно может означать континуитет и развитие, но также и сегментируемость, сдержанность, может быть монотонностью, но и постоянством, борьбой против скуки и старения, может быть закатом, но и омолаживанием, регенерацией. Повторение может быть смыслопорождающим, скалярным, императивным, идентифицирующим, профетическим и антидеструктивным, лудическим и инициационным, может быть и чистой бытийностью. Ирония повторительности превращается в иронию иронии, так как иронизируется само ироническое отношение к итерации в гротескной картине – на первый взгляд скандальные, неконгруентные ее составляющие на самом деле являются  откровенными ментально-ассоциативными панно и детабуизацией жизни вообще.

Powszechne więosłupienie, by porozdziawiano, patrzą, możmnie za półgłówka mają, alediabli, diabli, nic nie dbam, Chodzę jakbym tu sam był, jakby nikogo nie było! A chód coraz silniejszy, Potężniejszy... i tak już diabli, diabli, Chodzę i Chodzę i Chodzę, a już Chodzę, Chodzę i Chodzę i Chodzę...[...] (TA, 40) (И вот тебе всеобщее оцепенение, разинутые рты, смотрят, может недоумкем меня считают, да мне ж нет дела, нет дела, никакого дела нет, нет мне дела ни до чего, только Хожу, как будто я один, как будто никого другого нет! А ходьба моя –  все силнее, Могущее... ну, что ж, нет мне дела, нет мне дела, Хожу и Хожу и Хожу, и опять Хожу, Хожу и Хожу и Хожу...[...]) (TA, 40).

Итеративные цепи глагольных форм в 1. л. ед. ч. (и графически маркированные прописной буквой), отглагольное существительное и междометия генерируют метафоричность изображения. Ходьба превращается в центр Вселенной, и эта сверхконкретность действия трансцендирует героя, обеспечивает его моральное превосходство, его неприкосновенность.

Краткое обозрение только части проблематики, связанной с разговорностью гротескной ткани в произведениях В. Гомбровича, наводит нас на следующие выводы:  

  • 1/ Посредством разговорности артистического словаВ. Гомбрович возрождает и обновляет язык, заставляет его де-формализоваться и де-маскироваться, чтобы добраться до его чистой универсальной Формы, незасоренной „осадочными” наслоениями конвенций и стандартов. С помощью аберраций и эквилибристики своего идиолекта он сам предохраняет себя от о-формления. Конвенциональной Форме он противодействует посредством Формы искусства и, таким образом, постоянно самосотворяется.  
  • 2/ Высокая перформативность разговорного языка в гротескной панораме художественного текста увеличивает коммуникативную плотность диалога Автор – Читатель, стимулирует рефлективную деятельность коммуникантов, динамизирует их общение и делает их главными действующими лицами на гротескной сцене. Гротеск, со своей стороны, влияет реципрокно на разговорный язык, придавая ему колоритность, картинность, смелую и богатую ассоциативность изображения, поддерживая вместе с тем ощущение его открытости и неокончательности.
  • 3/ Благодаря подпитываемому разговорным языком чувству общности, непрерывности и перспективности (прогрессивности) общения в зоне гротеска, мы можем говорить о гротескном дискурсе на базе консолидированных, хотя и контрарных, элементов и внутренних кореферентных связей, обеспечивающих целостность восприятия.
  • 4/ Посредством разговорного языка гротеск „бунтует” против рутины и стандартных кодов в художественной литературе, резко снижая или даже предотвращая риск редундантности в тексте.
  • 5/ Гротеск проявляет склонность к разговорности. Подчеркнутая открытость, спонтанность и непринужденность высказывания, нетерпимость к директивам извне, шаблонам и проторенным путям, а также стремление к игровому экспериментированию с любыми формами и средствами, характеризуют оба явления. „Мультистилистический” разговорный язык, подобно гетерогенному гротеску, снимает иерархию и делает равноценными бытийности.
  • 6/ Благодаря разговорному синтаксису, отличающемуся низкой степенью аккомодативности, высокой степенью ассоциативности и относительной или полной независимостью от контекста, становятся возможными сублимация, трансфигурация и трансцендентность предметов в гротескной картине.
  • 7/ Гротескное изображение в художественной литературе показывает, как устный язык обогащает письменный.
  • 8/ Омнидейктичность гротеска иллюстрирует универсальный характер разговорности в коммуникативной платформе, что делает ее наднациональной, надэтнической категорией.  
  • 9/ Креативные ресурсы разговорного языка в гротескном изображении способствуют „владению” языком со стороны Автора и превращают это владение во владение собой, самосовершенствование и саморазвитие.
  • 10/ Повторение в гротеске, как основная примета разговорности, направляет внимание на философское осмысление и переосмысление экзистенции и законов бытия.
  •  

Литература:

  1. Гомбрович 1956: Gombrowicz, W.Ferdydurke. Warszawa: PaństwowyInstytutWydawniczy, 1956; съкр. F.
  2. Гомбрович 1957: Gombrowicz, W. Trans-Atlantyk.  Ślub. Warszawa, 1957
  3. Гомбрович 1986: Gombrowicz, W. Dziennik1953-1956,Dzieła, t. VII. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1986; съкр. Dz ’53’.
  4. Гомбрович 1986: Gombrowicz, W.Ślub, Dzieła, tomIV. Dramaty. Kraków: Wydawnictwo Literackie,  1986, s. 89–224; съкр. Ś.
  5. Гомбрович 1986 e: Gombrowicz, W.Trans-Atlantyk, Dzieła, tomIII. Kraków: Wydawnictwo Literackie,  1986; съкр. TA.
  6. Гомбрович 2000: Gombrowicz, W.Kosmos. Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2000;съкр.K.
  7. Гомбрович 2001: Gombrowicz, W.Pornografia.Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2001; сокр.P.
  8. Апресян1986: Апресян, Ю. Некоторьие соображения о дейксисе в связи с понятием наивной модели мира. В: Teoriatekstu. Zbiór studiów. (red.) T. Dobrzyńska, Kraków – Wrocław: Ossolineum, 1986, 83–98. 
  9. Вертлевски1995:Wiertlewski, S. Pytania bez odpowiedzi. Pytania jako pośrednie akty mowy. Poznań: Wydawnictwo Sorus, 1995.
  10. Вежбицка, Вежбицки 1968: Wierzbicka, A., Wierzbicki, P. Praktyczna stylistyka.Warszawa:Wiedza Powszechna, 1968.
  11. Ватер 2009: Vater, H. Wstępdolingwistykitekstu. Struktura i rozumienie tekstów. Wrocław: Atut, 2009.
  12. Височаньски2005: Wysoczański, W. Jęzkowy obraz świata w porównaniach zleksykalizowanych na materiale wybranych języków. Wrocław: WUW, 2005.
  13. Вишневски 1994:Wiśniewski, M. Strukturalna charakterystyka polskich wypowiedzi niezdaniowych. Toruń: UMK, 1994.
  14. Добжиньска 1988: Dobrzyńska, T. Rzeczy w świecie poety. W:Profilowanie w języku i w tekście, (red.) J. Bartmiński, R. Tokarski, Lublin: WUMCS, 1988, 355–372.
  15. Залевская 2012: ЗалевскаяА. А., Значение слова и метафора„живой поликодовыйгипертекст.In:Ways of solving crisis phenomena in Pedagogics, Psychology and Linguistics: Materials digest of the XXXI International Research and Practice Conference and the III stage of the Championship in pedagogical and psychological sciences, the II stage of the Championship in philological sciences,London, IASHE, 2012,.Pp. 189–191;эл. ресурс:http://gisap.eu/ru/node/12631.
  16. Залевская 2013: ЗалевскаяА. А., Чтотам– засловом?  In:Verbal Culture of the Humanity through the Prism of Ages:  Materials digest of the LVIII International Research and Practice Conference and II stage of the Championship in Philological Sciences,London, IASHE, 2013, Pp. 28–31;эл. ресурс:http://gisap.eu/ru/node/29004.
  17. Йодловски 2003: Jodłowski, S.Próba zarysowania polskiego systemu części mowy. W: Współczesna polszczyzna 6. Wybór opracowań. Części mowy. (red.) J. Bartmiński, M. Nowosad Bakalarczyk, Lublin: WUMCS, 2003, 35–38.
  18. Киклевич 2004: Kiklewicz, Al. Podstawy składni funkcjonalnej. Olsztyn: UWM, 2004.
  19. Ли 2013: Ли, Валентин. Актуализация пропозиционального содержания слова (к проблеме онтологии понятия словесной культуры). In:Verbalcultureofthehumanitythroughtheprismofages(London, July18 - July23, 2013), London: PublishedbyIASHE, 2013, 25–28;эл. ресурс: http://gisap.eu/ru/node/28828
  20. Мушиньски 1988: Muszyński, Z. „Profilowanie” profilowania. W:Profilowanie w języku i w tekście, (red.) J. Bartmiński, R. Tokarski, Lublin: WUMCS, 1988, 19–34.
  21. Новак 2000: Nowak, I.Implicytne performatywy w języku rosyjskim i ich rola w konwersacji. Katowice: Uniwersytet Śląski, 2000.
  22. Ницолова 1984: Ницолова, Р. Прагматичен аспект на изречението в българския език. София: Народна просвета, 1984.
  23. Пайджинска 1988: Pajdzińska,A.Profilowanie w tekście poetyckim. W:Profilowanie w języku i w tekście, (red.) J. Bartmiński, R. Tokarski, Lublin: WUMCS, 1988, 343–353.
  24. Хамзе 2010а: Хамзе, Д. Философия на Формата в творчеството на Витолд Гомбрович. В: Думи срещу догми. Сборник с доклади от Дванадесетата национална конференция за студенти, докторати и средношколци. Пловдив: Контекст, 2011, 196–206. 
  25. Хамзе 2010б: Хамзе, Д. Итеративната модалност като културогема в творчеството на Витолд Гомбрович. В: Научни трудове на ПУ „П. Хилендарски”, том 48, кн. 1, СБ. А, 2010, 373–384.
  26. Хамзе 2011: Хамзе, Д. Архетипната анатомия на езика като демистификатор на езиковия канон (по „Космос” на Витолд Гомбрович). В: Истина, мистификация, лъжа в славянските езици, литератури и култури. София: Лектура, 2011, 145–154.
  27. Хамзе 2012а: Хамзе, Д. Евристика на словото. Трансгресивните иновации на писателя (върху текстове на Витолд Гомбрович). В: Годишник  Наука – Образование – изкуство. Том 6, част 2. Благоевград: Съюз на учените – Благоевград, 2012, 173–180.
  28. Хамзе 2012б: Хамзе, Д. Езиковата еквилибристика на Гомбрович – ефективна стратегия в борбата срещу нашествието на Формата. В: Славистиката в глобалния свят – предизвикателства и перспективи. Благоевград: Университетско издателство „Неофит Рилски”, 2012, 205–214.
  29. Хамзе 2013а: Хамзе, Д. Оксиморонът – гротесковата арматура в творчеството на В. Гомбрович. В: Актуални проблеми на българистиката и славистиката. Втора международна конференция, 9 – 10 ноември 2012 г., Велико Търново: ВТУ „Св. св. Кирил и Методий”, 2013,  414–423.
  30. Хамзе 2013б:Hamze, D.The Grotesque Fixture Named Oxymoron (on works by W. Gombrowicz). In: Applied and Fundamental Studies. Hosted by the Publishing House “Science and Innovation Center”.St. Louis,Missouri, USA, 2013, s. 383–390.
  31. Хамзе 2013в: Хамзе, Д. Философско-эстетические и лингво-прагматические ресурсы гротеска (на материале творчества В. Гомбровича). In:Verbalcultureofthehumanitythroughtheprismofages(London, July18 - July23, 2013), London: PublishedbyIASHE, 2013, 51–56; эл. ресурс:http://gisap.eu/ru/node/28670
  32. Хамзе 2014а: Хамзе, Д. «За» и «против» стилистики. В: ТЕКСТ, КОНТЕКСТ, ИНТЕРТЕКСТ. Сборник научных статей. Виноградовские чтения. Том 2. Москва: VividArt,  2014, с. 15–24.
  33. Хамзе 2014б: Хамзе, Д. Гротеската в когнитивно-прагматичен ракурс (върху материал от творчеството на Витолд Гомбрович). // Съпоставително езикознание,кн. 4. София:  2014, 41–54.
  34. Хамзе 2015: Хамзе, Д. Роль дейксиса в гротескогенезе.In: Development of language systems in the context of accelerated dynamics of public relations. PublishedbyIASHE, London,2015, 27–35; эл. ресурс: http://gisap.eu/ru/node/66329
  35. Чоран 2006: Чоран, Е. Наръчник по разложение, София: Факел Експрес, 2006.
  •  

  • [1]Стилистическая проблематика рассмотрена  более подробно в студии „За”  и „против” стилистики (Хамзе 2014а)
  • [2]Больше об оксимороне как сердцевине гротеска в исследованиях: Оксиморонът – гротесковата арматура в творчеството на В. Гомбрович (Хамзе 2013а) и The Grotesque Fixture Named Oxymoron (on works by W. Gombrowicz) (Hamze 2013б)
  •  
  • [3]О вездесущей диктатуре Формы см. в статье Философия на Формата в творчеството на Витолд Гомбрович (Философия формы в творчестве Витольда Гомбровича) (Хамзе 2010а)
  • [4]Анализ сути и конструкции гротеска предлагаем в исследованиях: Философско-эстетические и лингво-прагматические ресурсы гротеска (на материале творчества В. Гомбровича) (Хамзе 2013в) и Гротеската в когнитивно-прагматичен ракурс (върху материал от творчеството на Витолд Гомбрович) (Хамзе 2014б)
  • [5]Больше об языковых экспериментах писателя в: Евристика на словото. Трансгресивните иновации на писателя (върху текстове на Витолд Гомбрович (Хамзе 2012а) и Езиковата еквилибристика – ефективна стратегия в борбата срещу нашествието на Формата (Хамзе 2012б) 
  • [6]Наше терминологическое предложение относительно индивидуальных (оригинальных) моделей языкового поведения и творчества
  • [7]О роли архетипа в языковой космогонии В. Гомбровича в статье Архетипната анатомия на езика като демистификатор на езиковия канон (по „Космос” на Витолд Гомбрович)(Архетипная анатомия языка как демистификатораязыкового  канона) (Хамзе 2011).
  • [8]Семантическая природа и функциональные перевоплощения дейксиса, а также его доля в гротеске, рассмотрены в студии Роль дейксиса в гротескогенезе (Хамзе 2015).
  • [9]  Автор и Читатель здесь и далее обозначены только инициалами.
  • [10]Больше о повторении см. в статьеИтеративната модалност като културогема в творчеството на Витолд Гомбрович (Итеративная модальность как культурогема в творчестве Витольда Гомбровича) (Хамзе 2010б).
0
Your rating: None Average: 9 (10 votes)
Comments: 21

Zalevskaya Alexandra Alexandrovna

Дорогая Димитрина, ваш доклад –образец текста, отвечающего требованиям научной аналитики: 1) он соответствует теме Первенства; 2)  раскрывает эту тему при сочетании критического анализа публикаций ряда авторов с разносторонним анализом фактов, почерпнутых из удачно выбранного художественного источника; 3) написан прекрасным научным языком; 4) свидетельствует о высочайшемнаучном уровне творческого подхода к актуальной проблеме теории языка.

Теперь более подробно. Как всегда, с нетерпением ждала вашего доклада, и не ошиблась: написано просто здорово! Вы молодец! Фактически  вы задали особый ракурс рассмотрения темы Первенства, сфокусировавшись на роли разговорной речи в развитии языка, но не остановились на этом, обосновав роль разговорной речи как деривационной базы всех стилей языка и раскрыв далее генеративный потенциал языка на примерах различных проявлений гротеска. Это прекрасный пример того, как тема Первенства переживается его участником с позиций проводимого им собственного исследования.

Каждое из выдвигаемых вами положений заставляет задуматься над тем, что мы знаем по тому или иному поводу, как воспринимаем предлагаемую трактовку  теории и/или языкового факта. В этой связи не могу не добавить, что о национальном (стандартном) языке как научной абстракции в своё время говорили российские языковеды (А.А. Потебня, И.А. Бодуэн де Куртенэ и др.),  они призывали к исследованию «живого» языка в его непосредственных проявлениях.  Полностью согласна с вами в отношении терминов «экстралингвистическое знание» и «внеязыковое знание»: они отображают специфическую трактовку значения слова как научной абстракции с механистическим разграничением «языкового» и «неязыкового», в то время как для пользователя языком пресуппозитивная основа понимания предполагает интеграцию всевозможных продуктов переработки опыта познания мира во всём богатстве его проявлений. 

Желаю дальнейших успехов!

Александра Александровна 

Hamze Dimitrina

Уважаемая госпожа Профессор! Дорогая Александра! Безмерно взволнована и счастлива Вашими словами, Вашим мнением о моей работе! Даже не знаю как выразить свое волнение, свою признателньность и свое восхищение Вашей исключительной Личностью. Чувствую себя достаточно бедна в эмоционально-языковом отношении. Тепло Вас обнимаю! С глубочайшим уважением! Ваша Димитрина

Lee Valentin Sergeevich

Дорогая Димитрина, рад, что Вы выходите на защиту. Если пришлете автореферат, то с радостью напишу отзыв, оформив всё как положено (с печатью и т.п.) В целом с Вашей работой я знаком по Вашим публикациям. Мой эл. адрес: li-vs@mail.ru Всегда Ваш Валентин Ли

Hamze Dimitrina

Уважаемый господин Профессор! Дорогой Валентин! Очень взволнована Вашей отзывчивостью и сердечностью и признательна за Ваше согласие! С радостью и удовольствием пришлю автореферат, когда будет готов. С целой моей теплотой и глубочайшим уважением! Всегда Ваша Димитрина

Parzulova, Mariyana

Уважаемая Димитрина! Поздравляю Вас с интересным докладом! Желаю новых творческих успехов! Марияна Парзулова

Hamze Dimitrina

Уважаемая госпожа Профессор! Дорогая Марияна! Благодарю от всего сердца за позитивный отзыв! Ваше мнение для меня высокая честь и подлинная радость! С уважением и теплотой! Ваша Димитрина

Pykhtina Iuliana

Уважаемая Димитрина! Вы в очередной раз показали себя очень глубоким, серьезным исследователем. В. Гомбровичу невероятно повезло с Вами! Желаю Вам и далее оставаться на высоте! С искренним восхищением, Юлиана.

Hamze Dimitrina

Дорогая Юлиана! Ваше высокое мнение и милые слова делают меня очень счастливой! Благодарю Вас от всей души! Да, действительно повезло В. Гомбровичу, что так настойчиво и упрямо занимаюсь его творчеством. Оно вправду очаровательное, заслуживает этого упрямства. Жаль только, что писатель не есть уже среди живых, иначе был бы очень рад усиленному интересу читателей и исследователей. Я также желаю Вам новых творческих завоеваний! С уважением и самыми прекрасными чувствами! Тепло обнимаю Вас! Димитрина

Panaiotov, Velitchko

Спасибо за научно обоснованный доклад. Вы продолжаете работать много и углублять свою найденную тему. Успех Вам!

Hamze Dimitrina

Уважаемый коллега! Очень признательна за Ваш позитивный отзыв и компетентное мнение! Вам тоже успехов на научное поприще! Сердечно и с уважением! Димитрина

Kobyakova Iryna

Уважаемая Дмитрина! Коллектив авторов из Сумского государственного университета заинтересован в Вашей тематике. Приятно узнать о том, что креативные ресурсы исследуются и в Болгарии, и Украине. От имени редколлегии журнала Филологические трактаты приглашаем Вас опубликовать статью ( публикация для Вас бесплатна). С уважением, Ирина Кобякова.

Hamze Dimitrina

Уважаемые коллеги! Дорогая Ирина! Очень счастлива и признательна за Ваше милое предложение и благородный жест! Это для меня высокая честь. Безмерно рада, что мое исследование вызвало Ваш интерес. С чрезвычайным удовольствием принимаю Ваше любезное приглашение. Благодарю Вас! Скажите, пожалуйстя, какой вариант корреспонденции Вам удобен. Желаю от всего сердца дальнейших творческих достижений в науке! С уважением и сердечностью! Ваша Димитрина

Kobyakova Iryna

Уважаемая Дмитрина! Можем общаться через мою электронную почту kobyakova@ukr.net. Статью можно отправлять непосредственно в редакцию Филологических трактатов (www.traktatus.sumdu.edu.ua) , требования к публикациям расписаны на русском и английском языках. Одно неудобство, мы все в отпусках до 25 августа, но верстать следующий номер будем в сентябре. С уважением Ирина Кобякова.

Hamze Dimitrina

Уважаемая коллега! Дорогая Ирина! Большое спасибо за Ваш эл. адрес и сайт редакции. С удовольствием буду общаться с Вами. Очень счастлива, что мы с Вами уже в контакте и через наши эл. почты. Любезно предлагаю свои координаты: hamze.didi@gmail.com; didiham@abv.bg и тел.: +359 877 66 95 40. Постараюсь выполнить требования к статьям и пришлю Вам текст. Я буду в отпуске после 20 августа до половины сентябра. Отправлю статью либо во время отпуска (если мне удастся), либо после его окончания - если это не будет являться неудобством для Вас. Тепло и с уважением! Ваша Димитрина

Balasanian Mariana

Уважаемая коллега. Большое спасибо за столь интересный и научно обоснованный доклад. Читать его, впрочем как и все ваши предыдущие работы, было очень занимательно. Удачи вам в дальнейших исследованиях. Сердечно. Марианна Б.

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Статья дейнстительно интересна и очень удачно конструирована. Успех!

Hamze Dimitrina

Уважаемая госпожа Профессор! Дорогая Магдалена! Очень рада, что мой текст понравился Вам. Большое спасибо за позитивный отзыв! С уважением и сердечностью! Ваша Димитрина

Lee Valentin Sergeevich

Дорогая Дмитрина, я безмерно рад новой встрече с Вами. Но на этот раз Вы превзошли сами себя. Я в восторге от Вашего таланта ученого. Тема доклада органично вписывается в проблематику мероприятия. Разговорность как категория науки о языке после Вашей работы получает статус ключевого понятия при исследовании не только языка художественного произведения, поскольку Вы дали фундаментальное объяснение этого феномена. Жаль, что у меня нет сейчас времени для подробного анализа Вашей концепции. Дело в том, что я, как и все университетские преподаватели, в отпуске и нахожусь высоко в горах, где нет Интернета. Приезжаю, чтобы на короткое время посидеть за компьютером. Когда вернусь домой, внимательно прочту Вашу работу. Поздравляю Вас с новой работой. Сожалею только, что Вы тянете с защитой. Удачи Вам, моя дорогая Димитрина. Всегда Ваш Валентин Ли.

Hamze Dimitrina

Уважаемый господин Профессор! Дорогой Валентин! Очень взволнована Вашим отзывом! Благодарю Вас от всей души! Намереваюсь предложить свой диссертационный текст к обсуждению (перед официальной защитой) в октябре-ноябре. Буду безмерно щастлива, если Вы согласитесь его прочитать и выразить мнение. Это будет для меня высокой честью. Надеюсь, что Вы не изменили Ваш эл. адрес, потому что у меня нет ответа на мои письма, отправленные Вам в разных периодах. С глубочайшим уважением и теплотой! Всегда Ваша Димитрина

Kosykh Elena

dziękuję bardzo! Очень подробный доклад!Свидетельство скрупулёзного исследования. Регулярность разговорных конструкций может рассматриваться как текстообразующий элемент в произведениях Гомбровича ? Успехов!

Hamze Dimitrina

Уважаемая коллега! Дорогая Елена! Душевно благодарю за позитивное мнение! Да, Вы совершенно правы - вариативность и впечатляющее разнообразие разговорных конструкций мощный текстообразующий фактор в произведениях польского писателя. С уважением и сердечностью! Димитрина
Comments: 21

Zalevskaya Alexandra Alexandrovna

Дорогая Димитрина, ваш доклад –образец текста, отвечающего требованиям научной аналитики: 1) он соответствует теме Первенства; 2)  раскрывает эту тему при сочетании критического анализа публикаций ряда авторов с разносторонним анализом фактов, почерпнутых из удачно выбранного художественного источника; 3) написан прекрасным научным языком; 4) свидетельствует о высочайшемнаучном уровне творческого подхода к актуальной проблеме теории языка.

Теперь более подробно. Как всегда, с нетерпением ждала вашего доклада, и не ошиблась: написано просто здорово! Вы молодец! Фактически  вы задали особый ракурс рассмотрения темы Первенства, сфокусировавшись на роли разговорной речи в развитии языка, но не остановились на этом, обосновав роль разговорной речи как деривационной базы всех стилей языка и раскрыв далее генеративный потенциал языка на примерах различных проявлений гротеска. Это прекрасный пример того, как тема Первенства переживается его участником с позиций проводимого им собственного исследования.

Каждое из выдвигаемых вами положений заставляет задуматься над тем, что мы знаем по тому или иному поводу, как воспринимаем предлагаемую трактовку  теории и/или языкового факта. В этой связи не могу не добавить, что о национальном (стандартном) языке как научной абстракции в своё время говорили российские языковеды (А.А. Потебня, И.А. Бодуэн де Куртенэ и др.),  они призывали к исследованию «живого» языка в его непосредственных проявлениях.  Полностью согласна с вами в отношении терминов «экстралингвистическое знание» и «внеязыковое знание»: они отображают специфическую трактовку значения слова как научной абстракции с механистическим разграничением «языкового» и «неязыкового», в то время как для пользователя языком пресуппозитивная основа понимания предполагает интеграцию всевозможных продуктов переработки опыта познания мира во всём богатстве его проявлений. 

Желаю дальнейших успехов!

Александра Александровна 

Hamze Dimitrina

Уважаемая госпожа Профессор! Дорогая Александра! Безмерно взволнована и счастлива Вашими словами, Вашим мнением о моей работе! Даже не знаю как выразить свое волнение, свою признателньность и свое восхищение Вашей исключительной Личностью. Чувствую себя достаточно бедна в эмоционально-языковом отношении. Тепло Вас обнимаю! С глубочайшим уважением! Ваша Димитрина

Lee Valentin Sergeevich

Дорогая Димитрина, рад, что Вы выходите на защиту. Если пришлете автореферат, то с радостью напишу отзыв, оформив всё как положено (с печатью и т.п.) В целом с Вашей работой я знаком по Вашим публикациям. Мой эл. адрес: li-vs@mail.ru Всегда Ваш Валентин Ли

Hamze Dimitrina

Уважаемый господин Профессор! Дорогой Валентин! Очень взволнована Вашей отзывчивостью и сердечностью и признательна за Ваше согласие! С радостью и удовольствием пришлю автореферат, когда будет готов. С целой моей теплотой и глубочайшим уважением! Всегда Ваша Димитрина

Parzulova, Mariyana

Уважаемая Димитрина! Поздравляю Вас с интересным докладом! Желаю новых творческих успехов! Марияна Парзулова

Hamze Dimitrina

Уважаемая госпожа Профессор! Дорогая Марияна! Благодарю от всего сердца за позитивный отзыв! Ваше мнение для меня высокая честь и подлинная радость! С уважением и теплотой! Ваша Димитрина

Pykhtina Iuliana

Уважаемая Димитрина! Вы в очередной раз показали себя очень глубоким, серьезным исследователем. В. Гомбровичу невероятно повезло с Вами! Желаю Вам и далее оставаться на высоте! С искренним восхищением, Юлиана.

Hamze Dimitrina

Дорогая Юлиана! Ваше высокое мнение и милые слова делают меня очень счастливой! Благодарю Вас от всей души! Да, действительно повезло В. Гомбровичу, что так настойчиво и упрямо занимаюсь его творчеством. Оно вправду очаровательное, заслуживает этого упрямства. Жаль только, что писатель не есть уже среди живых, иначе был бы очень рад усиленному интересу читателей и исследователей. Я также желаю Вам новых творческих завоеваний! С уважением и самыми прекрасными чувствами! Тепло обнимаю Вас! Димитрина

Panaiotov, Velitchko

Спасибо за научно обоснованный доклад. Вы продолжаете работать много и углублять свою найденную тему. Успех Вам!

Hamze Dimitrina

Уважаемый коллега! Очень признательна за Ваш позитивный отзыв и компетентное мнение! Вам тоже успехов на научное поприще! Сердечно и с уважением! Димитрина

Kobyakova Iryna

Уважаемая Дмитрина! Коллектив авторов из Сумского государственного университета заинтересован в Вашей тематике. Приятно узнать о том, что креативные ресурсы исследуются и в Болгарии, и Украине. От имени редколлегии журнала Филологические трактаты приглашаем Вас опубликовать статью ( публикация для Вас бесплатна). С уважением, Ирина Кобякова.

Hamze Dimitrina

Уважаемые коллеги! Дорогая Ирина! Очень счастлива и признательна за Ваше милое предложение и благородный жест! Это для меня высокая честь. Безмерно рада, что мое исследование вызвало Ваш интерес. С чрезвычайным удовольствием принимаю Ваше любезное приглашение. Благодарю Вас! Скажите, пожалуйстя, какой вариант корреспонденции Вам удобен. Желаю от всего сердца дальнейших творческих достижений в науке! С уважением и сердечностью! Ваша Димитрина

Kobyakova Iryna

Уважаемая Дмитрина! Можем общаться через мою электронную почту kobyakova@ukr.net. Статью можно отправлять непосредственно в редакцию Филологических трактатов (www.traktatus.sumdu.edu.ua) , требования к публикациям расписаны на русском и английском языках. Одно неудобство, мы все в отпусках до 25 августа, но верстать следующий номер будем в сентябре. С уважением Ирина Кобякова.

Hamze Dimitrina

Уважаемая коллега! Дорогая Ирина! Большое спасибо за Ваш эл. адрес и сайт редакции. С удовольствием буду общаться с Вами. Очень счастлива, что мы с Вами уже в контакте и через наши эл. почты. Любезно предлагаю свои координаты: hamze.didi@gmail.com; didiham@abv.bg и тел.: +359 877 66 95 40. Постараюсь выполнить требования к статьям и пришлю Вам текст. Я буду в отпуске после 20 августа до половины сентябра. Отправлю статью либо во время отпуска (если мне удастся), либо после его окончания - если это не будет являться неудобством для Вас. Тепло и с уважением! Ваша Димитрина

Balasanian Mariana

Уважаемая коллега. Большое спасибо за столь интересный и научно обоснованный доклад. Читать его, впрочем как и все ваши предыдущие работы, было очень занимательно. Удачи вам в дальнейших исследованиях. Сердечно. Марианна Б.

Kostova-Panayotova Magalena Petrova

Статья дейнстительно интересна и очень удачно конструирована. Успех!

Hamze Dimitrina

Уважаемая госпожа Профессор! Дорогая Магдалена! Очень рада, что мой текст понравился Вам. Большое спасибо за позитивный отзыв! С уважением и сердечностью! Ваша Димитрина

Lee Valentin Sergeevich

Дорогая Дмитрина, я безмерно рад новой встрече с Вами. Но на этот раз Вы превзошли сами себя. Я в восторге от Вашего таланта ученого. Тема доклада органично вписывается в проблематику мероприятия. Разговорность как категория науки о языке после Вашей работы получает статус ключевого понятия при исследовании не только языка художественного произведения, поскольку Вы дали фундаментальное объяснение этого феномена. Жаль, что у меня нет сейчас времени для подробного анализа Вашей концепции. Дело в том, что я, как и все университетские преподаватели, в отпуске и нахожусь высоко в горах, где нет Интернета. Приезжаю, чтобы на короткое время посидеть за компьютером. Когда вернусь домой, внимательно прочту Вашу работу. Поздравляю Вас с новой работой. Сожалею только, что Вы тянете с защитой. Удачи Вам, моя дорогая Димитрина. Всегда Ваш Валентин Ли.

Hamze Dimitrina

Уважаемый господин Профессор! Дорогой Валентин! Очень взволнована Вашим отзывом! Благодарю Вас от всей души! Намереваюсь предложить свой диссертационный текст к обсуждению (перед официальной защитой) в октябре-ноябре. Буду безмерно щастлива, если Вы согласитесь его прочитать и выразить мнение. Это будет для меня высокой честью. Надеюсь, что Вы не изменили Ваш эл. адрес, потому что у меня нет ответа на мои письма, отправленные Вам в разных периодах. С глубочайшим уважением и теплотой! Всегда Ваша Димитрина

Kosykh Elena

dziękuję bardzo! Очень подробный доклад!Свидетельство скрупулёзного исследования. Регулярность разговорных конструкций может рассматриваться как текстообразующий элемент в произведениях Гомбровича ? Успехов!

Hamze Dimitrina

Уважаемая коллега! Дорогая Елена! Душевно благодарю за позитивное мнение! Да, Вы совершенно правы - вариативность и впечатляющее разнообразие разговорных конструкций мощный текстообразующий фактор в произведениях польского писателя. С уважением и сердечностью! Димитрина
PARTNERS
 
 
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
image
Would you like to know all the news about GISAP project and be up to date of all news from GISAP? Register for free news right now and you will be receiving them on your e-mail right away as soon as they are published on GISAP portal.